Страница 112 из 114
— И ярко-желтый — принципиальность, — сказал Такудзва.
— И обязательно сделай так, чтобы любой, кто посмотрит, понял, что еще все эти цвета означают разных джидадцев, это тоже важно: Джидада — для всех и каждого, несмотря на различия, и все в ней одинаково равны, — сказала Блестящая.
— А когда все это нарисуешь, проследи, чтобы этот огонь горел все время, — сказал Карабо.
— То есть как вечный огонь, — сказал Роланд.
— Что еще? — сказала Ниарай.
— Наверное, еще надо дерево, деревья — это жизнь, — сказал С’конафа.
— Самое лучшее дерево — это дерево Неханды, — сказала Последняя.
— Да, дерево Неханды, и, пожалуйста, добавь и кости Неханды, чтобы мы не забывали восставать и освобождаться, как товарищ Безпромаха Нзинга, как наконец сделали взрослые, и чтобы мы не забывали других мертвых, — сказал Кхоси.
— Это он про предков, и они вовсе не мертвые, мне так сестра Судьба говорила, а Герцогиня подтвердила, — сказала Глория.
— Нарисуй все в точности, как мы рассказали, Золотой Масеко, — сказал Симба.
— Потому что, если не нарисуешь все в точности, как мы рассказали, мы тебя засудим: мы свои права знаем, — сказал Вызов.
— И потом найди нам шест, на который вешают флаги, — сказала Конанани.
— Да, и веревку, потому что нам нужна не игрушка, а как бы настоящий флаг, — сказала Кендра.
— Флаг не понарошку, — сказал Сибусисо.
— И тогда мы покажем, куда его поставить, — сказала Нкобиле.
— И рисуй поскорей, Золотой Масеко, у нас еще много дел, — сказала Мата.
Через несколько дней, толукути в день, который в будущем станут праздновать как новый День независимости Джидады, Золотой Масеко закончил детский флаг в точности, как ему описали. Работа сняла тяжесть с его сердца и наполнила легкостью, какой он не чувствовал со времен убийства Судьбы. Печаль осталась, словно верная тень, но туман развеялся, и художник снова прозрел. Он поднял флаг прямо у Стены мертвых, поставив шест во дворе Симисо. Ему так нравилась его красивая работа, что он попросил детей встать рядом с флагом. И уже готовился сфотографировать, когда из дома 636 вышла товарищ Безпромаха Нзинга, которая с подругами чаевничала у Симисо, чтобы посмотреть, что там за сыр-бор. А увидев флаг, товарищ Безпромаха Нзинга позвала своих сестер-подруг, и вышли Герцогиня, и Гого Мойо, и Матерь Божья, Молитвенные Воины, сестра Номзамо и несколько Сестер Исчезнувших, и НаДуми, миссис Фири, миссис Фенгу и, наконец, Симисо.
А из ближайших домов вышли соседи, толукути матери, оставившие кастрюли на плитах, и вышли их красивые малыши, и вышли дедушки и бабушки красивых малышей, толукути старые, но сияющие от новой жизни, и любопытные прохожие по дороге в «СПАР», в гости, по делам или куда они шли, тоже задержались поглядеть, потому что за погляд в Лозикейи денег не берут, и появились птицы, и муравьи, и змеи, и тараканы, мухи, мыши, навозные жуки, мокрицы и насекомые Лозикейи, и вышло солнце из глубоких морщин туч, куда зарылось почти на весь день, и вышли мертвые, которые не мертвы, во главе с самой Судьбой, доктором Будущее Фенгу и дедушкой Бутолезве Генри Вулиндлелой Кумало, хоть их не видел никто, кроме Герцогини, и воспарили расправить флаг, хотя его и не надо было расправлять, и пели хвалу живым, имевшим мужество наконец-таки освободиться — толукути их глаза видели будущее, и мертвые уже знали о величии, ожидавшем Джидаду теперь, когда зло все-таки пало.
Толпа могла бы собраться и побольше, получше, но дело было во второй половине дня, школьники постарше еще не вернулись с учебы, а взрослые работали на новых работах, что недавно расцвели и продолжали расцветать, наконец сметая джидадцев с улиц, с веранд, с ног, с задов, из отчаяния, из нищих процессий, но это и неважно, потому что немного погодя, когда фотографии и видео детей с флагом Лозикейи завирусились в соцсетях, новые работники оторвались от своих дел, сгрудились у телефонов и смотрели, как флаг трепещет на фоне ярко-голубого неба, да, толукути смотрели с сердцами, поющими от знания, что этот новый флаг они и ждали.
И все до одного — толукути и собравшиеся под детским флагом в Лозикейи, перед домом Симисо, у Стены мертвых, и смотревшие в телефоны в разных где-бы-то-ни-было этой Джидады с «—да» и еще одним «—да» — ощутили дар благополучия от дерева Неханды, чьи белые плоды напоминали, что они и есть кости Неханды, восставшие по ее пророчеству. И всех до одного согрел прекрасный огонь-лотос. И все до одного услышали, как огонь раздувается, трепещет и ревет прямо в их сердцах. И все до одного поняли: то, что они слышат в сердцах, — это новый национальный гимн, толукути гимн, гласивший о той славе, что горит вечно и сияет живым светом.
Толукути конец.