Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 111 из 114

— Это моя Джидада, моя страна. Видите, как они тоскуют? Видите, как они мучаются? Я не могу просто умереть смертью и уйти, меня нужно репатриировать, меня нужно вернуть к ним.

— Но зачем? — недоумевала обезьяна.

— «Но зачем»? Вы что, сами не видите? — указал копытом раздосадованный Старый Конь.

Тогда обезьяна с мордочкой, полной сочувствия, которого не слышалось в ее голосе, сказала:

— О, милый мой! Дорогой! Бедняжка! Идем со мной, скорей идем.

как сердце разбилось в третий раз

Он последовал за обезьяной через бесконечный лабиринт; наконец выйдя, он очутился в знакомом месте, а знакомым оно было потому, что это улицы единственной страны, которую он любил больше всех. Они не шли, он и обезьяна, нет, толукути они парили, как бабочки, и Отец Народа на радостях от того, что вернулся в любимую Джидаду с «—да» и еще одним «—да», даже позабыл, что умер, и во всю глотку завел национальный гимн — старый, революционный. И его растрогал вид любивших его в глубине души животных, которые не могли оправиться от его скоропостижной кончины: в потоках слез они вспомнили, кем он был, и что значил, и за что стоял, и что сделал для них, всей Джидады и даже всей Африки.

Но стоило ему с провожатой углубиться в толпу, как он понял, что произошла какая-то ужасная ошибка. Потому что отчетливо увидел, впервые, что все эти горе, рыдания, потоки слез, боль — все, от чего сейчас разбилось его несчастное сердце, — толукути не по нему. Он слышал, как толпы говорили иностранным журналистам, что плачут только по себе. Что они горюют по себе из-за того, что он с ними сделал, объявляли они, из-за страха, что он принес в их жизнь, заявляли они, из-за разрухи, в которой оставил Джидаду, ярились они, из-за того, что сбежал, не расплатившись за свои преступления, умер, так и не дождавшись правосудия за массовые убийства и геноцид, лгали они, из-за исчезновений, и смертей, и пыток, и незаконных арестов в течение всего его правления, утверждали они, из-за его коррупции, и нарушений прав, и множества других безобразий, выдуманных на лету сейчас, когда он уже не мог говорить за себя, — всего того, о чем молчали, пока он правил, правил и правил.

Отвратительность детей народа сокрушила его, их неблагодарность уязвила его, их презрение разгневало его. Толукути сердце разбилось снова, в третий раз. Преданный, разъяренный, уязвленный, обиженный, с сердцем в лохмотьях, Отец Народа, Освободитель, Панафриканист, Главный Критик Запада, Враг Санкций, Враг Гомосексуалов, Оппозиционер Оппозиции, Бывший Учитель, Крестоносец Образования и Экономики, да, он и только он собственной персоной, раскрыл рот, чтобы обратиться к жалкой нации, но лишь вспомнил, что уже мертв, его никто не услышит. И потому он просто кипел внутри, страдал внутри, кровоточил внутри. Пожалел, что вернулся, потому что понял, что совершил ужасную ошибку.

И когда обезьяна спросила: «Уже насмотрелся, милый, готов уходить?» — он кивнул.

— Просто заберите меня от этих отвратительных детей, не имеющих благодарности за все, что я для них сделал, от этих лжецов худшего пошиба, так неприлично отзывающихся о мертвых, — это же совершенно не по-африкански! Заберите меня к матери, я хочу к матери в рай! — воскликнул Отец Народа.

И впервые обезьяна очень внимательно на него посмотрела и сказала:

— О, милый мой! Голубчик! Дорогой! Не знаю, как и сказать, но не хочется, чтобы для тебя это стало сюрпризом. Дело в том, что я не могу забрать тебя к матери, потому что, понимаешь ли, для тиранов нет никакого рая. Ты, как бы это сказать, встретишь всех своих жертв, а как увидишь их всех до последнего — смотря сколько их тебя поджидает, конечно, — тогда, голубчик, что ж, просто в ад, к чертям, — сказала обезьяна.

— Какого черта меня — и к чертям? — завизжал Отец Народа, взбешенный и перепуганный одновременно.

Но обезьяна пропала. А его потащила таинственная сила, которой он не видел, с которой он не мог бороться. Толукути последнее, что Отец Народа услышал от единственной страны, которую любил больше всего, — отвратительный голос: «Дьявол мертв! Он мертв! Мы рыдаем, потому что после недавних событий наконец можем сказать: пришел конец эпохи и ошибок! Теперь можно начать заново. Снова дышать. Снова мечтать. Дьявол мертв — слава, слава, слава, он мертв!»

новый флаг

И на следующее же утро после смерти Отца Народа малышня Лозикейи ворвалась в студию Золотого Масеко — не постучав, не поздоровавшись — и, виляя хвостиками, качая головами, сунула художнику свежую белую простыню, требуя нарисовать им флаг.

— Ого, погодите, прямо здесь? Вы это где стянули? — спросил Золотой Масеко, разглядывая простыню. После смерти его Судьбы он жил в вечном тумане опустошающей печали и теперь старался скрыть свое горе от малышей.

— Но мы ничего не стянули, это нам Симисо дала, — хором ответила ватага. У кое-кого за ухом были ручки.

— Хм-м-м, Симисо дала вам поиграть такую хорошую простыню? — спросил Золотой Масеко.

— Да! Только не поиграть, а чтобы сделать новый флаг. Мы ей сказали, для чего, и она дала.

— Понимаю. Но я не умею — я же никогда не писал на простыне, — сказал Золотой Масеко. Единое лицо всей ватаги помрачнело. — Ну ладно. Говорите, что нарисовать, — сказал художник, потянувшись за блокнотом.

— Так, так, так. В начале нарисуй огонь — вот тут, прямо тут. И чтоб как настоящий, чтоб чувствовалось его тепло в крови, как взаправдашний живой огонь, — сказала Глория.

— И чтоб он будто расцветал, как, например, большой красный лотос, — сказал Сидни.

— И пусть будет красивый, а то лотосы красивые, некрасивых лотосов не бывает, — сказала Ерунда.

— И еще чтобы было понятно, что этот огонь сжигает все ненужное, что он еще и очищает, греет, но не горит, светит, но не слепит, — сказал Крутой Поэт.

— И еще бабочек нарисуй где-нибудь — может, вокруг огня, — красных бабочек, — сказал Кебисани.

— Но только, наверное, не целую стаю, а то они все место займут, — сказал Принц.

— И одной бабочки хватит, если будет понятно, что это бабочка, красная бабочка, как сказал Кебисани, — сказала Ревность.

— И не забудь раскрасить огонь всеми его цветами, а то ведь огонь не одного цвета, так нас Тиранша учит в школе, — сказал Дзикамаи.

— Очевидно, должен быть ярко-красный — это важно, это значит «справедливость», — сказала Тяжелая Жизнь.

— Потом белый — это значит «мир», мир тоже очень важен, — сказала Пфулувани.

— Синий — это сострадание, — сказал Брендон.

— И оранжевый — процветание, — сказала Леле.