Страница 37 из 92
Подпоручик Майро Окири обнаружился, естественно, на гауптвахте уже знакомых чародейке Императорских дач. Когда они ехали туда, воображение чародейки нарисовало мрачную картину смахивающего на тюрьму помещения (по типу из «зоопарка» в подвальном этаже): тёмного, давяще-мрачного, оснащённого решётками и массивными дверьми. Но поразительно высокий для кавалериста рядовой привёл их в караульное помещение. Парень сразу проассоциировался у чародейки с богомолом.
— Вот, господин полковник, — проговорил парень, поклонившись с той особенной ломкой грацией, какая встречается у высоких мужчин в ранней юности. — Мы на месте. Направо у нас — караулка. Вернее, караульное помещение, — поправил он оговорку, заливаясь румянцем, — а слева в специальных камерах содержатся офицеры и солдаты, получившие дисциплинарные взыскания различной тяжести.
Тощий рядовой, по всей видимости, не особо представлял, кто такой Вил. Звание полковника и форменный мундир, который коррехидор ненавидел от всей души, ввели Богомола в заблуждение, и он посчитал, что перед ним проверяющий из министерства. Поэтому изо всех сил старался не ударить в грязь лицом.
— Как и положено по Уставу, имеются отдельные помещения для офицерского и рядового состава, — продолжал он. — Предусмотрено трёхразовое питание и прогулки по двору, а также доступ к тренировочной площадке. Господин полковник строго следит, чтобы наказание не могло нанести вреда физическому или моральному состоянию армейского контингента, а лишь служило укреплению дисциплины, — закончил он.
Вил кивнул и провёл пальцем по подоконнику, словно проверял, давно ли тут вытирали пыль.
— Благодарю вас, рядовой, за содержательную экскурсию. Далее мы осмотрим всё сами.
Богомол поклонился и быстрыми, широкими шагами пошёл прочь.
В караулке кавалеристы пили чай.
— Извините, ваше высокоблагородие, — проговорил старший из троих парней, — у нас положенный перерыв на приём пищи.
Те разом встали, застегнули мундиры и поклонились.
Вил представился, спросил про гауптвахту и отбывающего там наказание Окири.
— Ряб… простите, подпоручик Окири в первой камере, — ответил старший. — У нас кроме него в данный момент никого больше нет.
Вил велел проводить его для беседы с проштрафившимся и не мешать.
Вопреки представлениям чародейки Рябчик с комфортом проводил время в довольно большой комнате с чистенькой кроватью, окном (правда, совершенно лишённом штор или занавесок), столом, табуретом и умывальником. Плотно закрытая деревянная дверь наискосок от входной предполагала наличие отхожего места. Противоположная стена, та самая, возле которой стояла кровать, представляла собой настоящее произведение искусства. «Или начальственного попустительства и потворствования раздолбайству», — подумала Рика. Стена представляла собой сборник мнений всех тех, кого судьба забросила в камеру номер один за прошедшие несколько лет. На белёной поверхности не особо хорошо оштукатуренной стены узкие столбцы стихов, в которых авторы не стеснялись использовать грубую брань, перемежались с философскими высказываниями о воле и неволе. Криво написанные строчки на чём свет стоит поносили кого-то по фамилии Кама́ри, обвиняя его в подхалимстве и противоестественном пристрастии к овцам. Были тут и ничего не значащие замечания по поводу кормёжки, сквозняков и отсутствия тапочек. То тут, то там на свободных местах красовались весьма неплохо нарисованные женские фигуры в неприличных позах, а у самой кровати один из сидельцев изобразил скидывающую одежду гейшу. Создавалось впечатление, что каждый из тех, кто побывал тут, считал своим долгом отметиться на стене.
Нынешний узник камеры под номером один возлежал на кровати, закинув на спинку ноги в армейских сапогах, и что-то писал в пухлой тетради огрызком карандаша.
— Подпоручик Окири, — строгим голосом проговорил старший караула, — извольте принять вертикальное положение!
— А иначе что? — издевательская улыбка тронула пухлые губы продолжающего лежать мужчины. — Подадите рапорт, в котором пожалуетесь на неуважительное отношение заключённого к своему тюремщику, и мне накинут пару суток ареста? Давайте, вперёд. Ничего не имею против того, чтобы отдохнуть здесь, — он картинным жестом плавно обвёл всю комнату, — тепло, светло и мухи не кусают.
Рика во все глаза разглядывала писателя? Дуэлиста? Убийцу? Казалось, что Окири буквально соткан из противоречий: верхняя часть тела словно бы должна была принадлежать высокому, статному мужчине с широким разворотом плеч, но нижняя подходила, скорее, карлику. Ноги, закинутые на спинку кровати, явно были коротковаты и немного искривлены.
Противоречие читалось и на лице, главным недостатком которого была отнюдь не изрытая шрамами от оспы кожа, за неё Окири и получил своё птичье прозвание, а отсутствие гармонии черт. Высокий до чрезвычайности лоб, прямые брови, короткий толстоватый нос и пухлые губы сами по себе были вполне даже по-своему хороши, но вместе они производили странное впечатление: будто бы некий бессовестный волшебник по произволу воссоздал мужское лицо из фрагментов, просто оказавшихся у него под рукой. Но вот глаза были особенными: живые, благородно-карие, глубокие и большие. Они, казалось, попали в эту мешанину черт по ошибке и жили своей собственной жизнью. Когда Окири с серьёзно-презрительным видом рассуждал о последствиях собственного неподобающего поведения, эти глаза откровенно смеялись.
— Дело не во мне, а в господине верховном коррехидоре и чародейке на службе государя, — покраснев до корней волос, проорал старший, — встать! Перед тобой не кто-то, а четвёртый сын Дубового клана.
— Вообще-то, — Окири понял взгляд от своей писанины. Он демонстративно продолжал что-то строчить в своей тетрадке, — вы, обер-офицер, возможно, в своей ограниченности и не знаете, что мой род принадлежит к клану Сосны, и мне нет ровным счётом никакого дела до сыновей иных кланов, младших или старших. Вот перед господином верховным коррехидором Кленфилда я, естественно, встану. Как, впрочем, и перед милой дамой, его сопровождающей.
Окири не без элегантности скинул ноги со спинки кровати и встал.
— Теперь-то, обер-офицер Иба́ра, вы довольны?
Тот лишь вздохнул, безнадёжно махнул рукой и вышел вон.