Страница 90 из 93
Глава 50
Тимур
Мой мозг буксует. Система выдает критическую ошибку, синий экран смерти.
Я смотрю в ее невероятные, пылающие от гнева глаза, слышу эти слова, но смысл до меня доходит с катастрофическим опозданием.
Своих детей? Во множественном числе?
— Своих?
— Да! — злобно шипит она, и ее пальцы, сжимающие воротник моей рубашки, дергают меня на себя с такой силой, что ткань трещит. — Я не собираюсь оставаться одна с двумя детьми только потому, что ты решил поиграть в благородного благодетеля и мученика в одном флаконе!
Замираю. Воздух в легких превращается в битое стекло.
— Я два месяца тебя не трогала! Я думала, ты успокоишься, придешь в себя и приедешь ко мне. Я ждала! И что я слышу сейчас?
Она вдруг отталкивает меня. Делаю шаг назад, совершенно дезориентированный.
Ксения начинает ходить по кухне.
— «Я монстр! Я принесу вам только проблемы! Держитесь от меня подальше, ради вашего же блага!» — передразнивает она меня, яростно жестикулируя. — Я тебе такого монстра сейчас покажу, Батурин, что ты забудешь, как свою мафию строить!
Она подходит к нижнему шкафчику кухонного гарнитура. Распахивает дверцу, гремит там посудой и вдруг достает оттуда… тяжелую чугунную сковородку.
И с абсолютно диким, не предвещающим ничего хорошего блеском в глазах направляется прямо ко мне.
— Ксюш? — выставляю руки перед собой в примирительном жесте.
— Я тебя прибью и буду спокойно жить! — выплевывает она, делая выпад в мою сторону. — И никто меня не осудит! Скажу — самооборона от непроходимой тупости!
— Ксюша… — пячусь, и мы начинаем медленно, как два бойца на ринге, кружить вокруг кухонного острова.
Она делает шаг влево — я отступаю вправо. Белоснежный мрамор столешницы сейчас — единственная преграда между моим лбом и тяжелым чугуном.
Двое детей. Не собираюсь оставаться одна.
Мой взгляд падает на ее плоский живот, скрытый под объемной домашней футболкой, потом возвращается к ее горящему лицу.
— Что? — Сердце делает кульбит и замирает, пропуская удар. Воздух в легких заканчивается. — Ты… беременная?
Ксюша замирает напротив меня.
Она разжимает пальцы, и сковородка с грохотом падает на пол. Не говоря ни слова, Ксюша разворачивается и быстрым шагом уходит из кухни. Я слышу, как хлопает дверь ванной.
Остаюсь стоять на месте, приросший к полу.
Беременная.
Ребенок.
Мой. Ребенок.
Дверь ванной снова открывается. Она подходит к острову и небрежным, почти злым жестом бросает передо мной на столешницу два пластиковых прямоугольника.
Белые. С маленькими экранами.
Я медленно опускаю взгляд. Две яркие, четкие, жирные бордовые полоски на каждом из них. Они кричат о своей реальности. Это не ошибка. Не вероятностный процент. Это факт.
У меня начинают дрожать руки.
— Узнала сразу после похорон Рустама.
Вскидываю голову. Смотрю в ее лицо. Бледное, с тенями под глазами, которые я в своем идиотском благородном ослеплении принимал просто за усталость от учебы и забот об Алине.
— Два месяца? — сглатываю тугой ком в горле. — Два месяца… и ты молчала?
Ксюша усмехается. Складывает руки на груди.
— А когда я должна была сказать? А, Тимур? Когда? Когда ты бегал от меня, как от прокаженной? Когда смотрел на меня взглядом побитой собаки? Или когда ты приходил к нам, сидел с Алиной, а на меня даже глаз не поднимал, словно я пустое место?
— Я не…
— Заткнись, Тимур. Просто заткнись. Сил больше нет это слушать. Твои оправдания. Твое нытье о том, какой ты плохой.
Она делает глубокий вдох.
— Это я жертва, Тимур, а не ты! Это мою жизнь перемололо в фарш! Это я потеряла все, столкнулась с вашим больным миром, была пешкой в ваших играх! Но я это все пережила! Я, черт возьми, собрала себя по кускам, начала жить заново. Я простила тебя!
Ксюша делает шаг ко мне, тыча указательным пальцем мне в грудь.
— Но нет… — она качает головой. — Ты продолжаешь себя жалеть. Упиваешься своим чувством вины. Тебе так удобнее, да? Страдать, носить траур, строить из себя неприкаянного волка! Ты не себя наказываешь, а нас! Меня и Алину! И этого ребенка! Как еще сказать, чтобы до тебя дошло? — Ксюша почти срывается на крик. — На татарском⁈ Как сказать на татарском, что ты кретин безмозглый⁈ Что ты идиот, который своими собственными руками рушит то единственное светлое, что у него осталось⁈
Она вдруг замолкает. Опускает руку. Вся ее поза выражает такое глубокое разочарование, что меня прошибает холодным потом.
— Где тот Тимур? Где тот мужчина, который, несмотря на предупреждения, несмотря на ярость Рустама, несмотря на все законы вашей проклятой семьи, хотел быть со мной? Который ничего не боялся? Который брал свое? Куда он делся? Потому что этот… — она обводит меня взглядом. — Этот жалкий трус, который боится собственного счастья, мне не нужен.
Повисает тишина.
Слышно только гудение холодильника и наше дыхание.
Ее слова — не просто пощечина. Это пуля в лоб. Разрывная. Она сносит нахрен все мои баррикады, все мои глупые, высосанные из пальца убеждения о том, что я делаю ей одолжение, отстраняясь.
Кретин безмозглый. Жалкий трус.
Она права.
Думал, что я благородный герой, оставляющий ее в покое, чтобы не пачкать своей грязью. А на деле я просто бросил беременную от меня женщину одну справляться со всеми страхами. Я спрятался за смертью брата, за своим горем, забыв о том, что живым — живое.
Смотрю на Ксюшу. На ее растрепанные волосы, на покрасневшие щеки, на упрямо сжатые губы. Она такая маленькая, но внутри нее столько силы, столько огня, что хватило бы сжечь весь мой картель и построить на его месте город.
Я делаю шаг к ней. Нависаю, чувствуя знакомый, дурманящий запах ее кожи.
— Ты хотела знать, как будет на татарском?
Поднимаю руки и кладу ладони на столешницу по обе стороны от ее бедер, запирая ее в кольцо своих рук. Ксюша сглатывает, тяжело дыша, ее взгляд мечется по моему лицу.
—
Син минем җаным
, — произношу глядя прямо в ее разноцветные омуты. Ты моя душа. —
Мин сине яратам
.
— Что это значит?
— Это значит: ты моя душа. И я люблю тебя.
Опускаю голову и прижимаюсь лбом к ее лбу. Закрываю глаза, вдыхая ее запах.
— Ты права. Я конченый кретин. Трус, который решил, что спрятаться за мертвым братом и чувством вины — это выход. Решил, что сделаю вам лучше, если сдохну в одиночестве.
Открываю глаза и смотрю прямо на нее.