Страница 86 из 93
Глава 48
Ксения
Сижу по столом и понимаю, что то не так. Рустам дышит как то тяжело, говорит странно. Поэтому несмотря на его угрозы и предупреждения вылезаю и вижу кровь. Много крови.
— Тихо… тихо, не реви, — прохрипел он, когда я вцепилась дрожащими руками в его куртку, пытаясь зажать рану. Его лицо было белее мела, на лбу выступила испарина, а на губах пузырилась розовая пена.
— Рустам… господи, Рустам, ты истекаешь кровью! Я позову…
— Куда? Сядь, менты скоро тут будут. Я должен кое-что рассказать тебе.
С
коро тебе принесут письмо. Подставное. От меня. Там будут деньги… много денег. Билеты. Документы на новые имена для вас обеих. Я всё подготовил.
— Зачем?
— Чтобы ты уехала, — на его губах появилась усмешка. — Я хотел спасти брата. Понимаешь? Хотел, чтобы ты прочитала это письмо,узнала о Тимуре и возненавидела его… возненавидела нас всех. Собрала вещи и исчезла навсегда. Нам нельзя было быть рядом с вами, Ксюш. Я видел, как он размяк. Как он терял хватку, а в нашем мире за такое убивают. Сожрали бы его, Ксюш. И вас бы сожрали. Я должен был вырвать вас из его жизни с корнем, чтобы он снова стал тем ледяным ублюдком, который сможет выжить и удержать власть.
Слезы застилали мне глаза, капая прямо на его окровавленную руку, которую я сжимала обеими ладонями.
— У него кроме меня никого больше нет, Ксюш. Никого. Я был его тенью. Я делал за него всю грязную работу, чтобы он мог оставаться… хоть немного человеком. Я просто хотел его спасти.
Хватка его пальцев на моем запястье начала слабеть.
— Прости меня… И там много еще чего ужасного в том письме будет написано, не верь… просто прости. И передай ему… Передай, что я прошу у него прощения.
* * *
— Конфетка, ну ты скоро? Я опоздаю на работу!
Делаю глубокий вдох, натягивая на лицо маску нормальности, и дергаю ручку двери в детскую. Открываю.
Алина сидит на краю своей не заправленной кровати. До сих пор в пижаме.
Вот уже неделю она со мной не разговаривает.
Это началось в тот самый день, когда я, наконец-то собравшись с духом и решив, что больше не имею права лгать, усадила ее на кухне и всё рассказала. Я сказала ей, что Тимур — ее отец.
Сначала была эйфория. Абсолютная, искренняя, детская радость, смешанная с шоком. А после пришла обида. За то, что я не рассказала раньше. За то, что скрывала от нее папу всю ее сознательную жизнь.
А теперь меня откровенно ненавидят еще по одной причине. Я не отпустила ее к Тимуру в Москву на осенние каникулы.
С Тимуром мы…
В общем, мы не вместе.
С тех пор как Рустама похоронили, мы почти и не разговаривали. Тимур стоял у могилы брата как высеченное из черного мрамора изваяние. Он не проронил ни слезинки, не сказал ни слова. И после этого он просто закрылся. Возвел вокруг себя такую непробиваемую, глухую стену из льда и боли, что я даже не знала, как к нему подступиться. Да и имела ли я на это право? Ведь в какой-то мере Рустам погиб из-за того, что поехал вытаскивать меня.
Тимур каждый день созванивается с Алинкой по видеосвязи. Он прилетает из Москвы к ней на выходные, они гуляют, ходят в кафе, проводят вместе время, наверстывая упущенные годы. Он оказался сумасшедшим, бесконечно любящим отцом. Но как только рядом появляюсь я — он превращается в вежливого незнакомца. Между нами всё кончено, так толком и не начавшись.
Нашу сочинскую компанию он, кстати, не бросил, но передал управление какому-то Греку. То есть фамилия у него Греков. Леонид Викторович.
Это просто ходячий разрыв шаблонов: тридцать пять лет, высокий шатен, немного худощавый, вечно одетый в какие-то безразмерные футболки-оверсайз и джинсовые шорты даже на серьезные совещания. При этом оказался дьявольски смышленым, умным и хватким мужчиной, который щелкает кризисные задачи как орешки.
А сам Тимур вернулся в Москву. Ему нужно было разбираться с осколками империи, собирать совет, зачищать тех, кто помогал Макарову.
— Конфетка, — стараюсь, чтобы голос звучал мягко, но твердо. — Я же опоздаю. Переодевайся, завтрак на столе.
Алина медленно поворачивает ко мне голову. Ее темные, так похожие на отцовские, глаза сужаются.
— Езжай. Я тебя не держу.
— Алина?
— Что «Алина»? Я хочу к папе. Ты ограничиваешь мое общение с отцом. У меня каникулы, почему я должна сидеть здесь, когда он зовет меня к себе⁈
— У него много дел, он решает сложные проблемы, ему не до того, чтобы водить тебя по Красной площади! И мы это уже обсуждали.
— Ему всегда до меня! Это тебе до нас нет дела! Ты просто злишься, что он с тобой не общается, и мстишь ему через меня!
— Я отрублю у тебя интернет, если ты будешь продолжать разговаривать со мной в таком тоне.
Алина фыркает. Она резко вскакивает с постели.
— Это ты во всем виновата!
Она делает шаг вперед, с силой толкает дверь, и та с оглушительным грохотом захлопывается прямо перед моим носом.
Супер. Просто отлично. Мать года.
* * *
— Она просто злится. Не принимай близко к сердцу, — мягко произносит Карина, сидящая напротив. Она методично, с легким звоном размешивает сахар в своем капучино длинной ложечкой.
Я поднимаю на подругу глаза.
— Карин, ну вот а что я должна сделать? Силой его сюда притащить и заставить жить с нами, чтобы она была довольна? Я же не могу навязать ему себя.
Карина откладывает ложечку и серьезно смотрит на меня.
— Я не знаю, что у вас там случилось Ксюш. Но если бы вы просто нормально поговорили… как взрослые люди, а не играли в эти молчанки.
Горло мгновенно перехватывает спазмом. Я опускаю глаза обратно в чашку. Да Карина ни чего не знает. Ни о похищении, ни о том
как
погиб Рустам.
Для нее это просто была авария.
И я конечно же рассказала что Тимур родной отец Алины, пришлось много чело придумать, якобы я была пьяна, не помнила с кем и все такое. Вроде поверила.
— Он даже разговаривать со мной не хочет. Карин, после смерти Рустама он… он как будто закрылся в себе. Смотрит на меня так, будто я пустое место.
— Его тоже можно понять, Ксю. Это же его брат. Ближе никого не было. У мужиков горе вообще по-другому проживается. Они не ревут подружкам в жилетку, они просто уходят в пещеру и сидят там, пока не переболит. Ему нужно время.
— Я понимаю. И жду. Всё понимаю, Карин! А вот Алина винит меня во всех грехах. Для нее он идеальный папа-праздник, который приезжает с подарками, а я — злая мегера-мать, которая всё испортила и не пускает ее в столицу. Я схожу с ума от этого давления с двух сторон.