Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 84 из 93

Глава 47

Тимур

Говорят, у каждого человека есть душа. Что-то светлое, невесомое, то, что после смерти отправится на суд Всевышнего, где на одну чашу весов положат твои добрые дела, а на другую — твои грехи. Нас с детства учат бояться Ада. Пугают геенной огненной, кипящей смолой и вечными муками за пролитую кровь, за жестокость, за отнятые жизни.

Я не боюсь Ада.

Я в нем вырос. Я жрал с ним из одной миски, я дышал его гарью в подвалах своего отца. И если там, наверху, кто-то действительно ведет счет моим грехам — пусть берет самую большую тетрадь. Потому что мне плевать.

К черту душу. К черту спасение. К черту райские сады, если в них нет женщины, ради которой мое мертвое, выжженное сердце снова начало биться.

Зверь, которого я так старательно душил в себе эти годы, которого пытался запереть в клетку из белых воротничков, графиков рентабельности и легального бизнеса, вырвался наружу. Он разорвал эти прутья в клочья, едва я услышал, что Ксению забрали. Я больше не бизнесмен. Не инвестор. Я — хищник, у которого посмели отнять его семью. И за это я буду рвать глотки. Я залью этот город кровью так, что они захлебнутся в ней. Я проложу дорогу к ней черепами тех, кто посмел к ней прикоснуться.

Двери в кабинет распахиваются передо мной, как перед хозяином. Засовываю руки в карманы брюк, медленно, почти лениво переступая порог владений моего дядюшки.

Вагиф сейчас лежит мордой в пол на своем персидском ковре. Тяжелый, грязный армейский ботинок моего безопасника жестко прижимает его седую голову к ворсу, не давая даже пошевелиться. Вокруг валяются двое его личных охранников с простреленными коленями, скулящие в лужах собственной крови.

Я не удостаиваю их даже взглядом.

Медленно прохожу вглубь кабинета и опускаюсь в огромное кожаное кресло Вагифа. Откидываюсь на спинку. Закидываю ногу на ногу.

Мой человек молча убирает ногу с затылка старика, позволяя тому чуть приподнять голову.

Вагиф тяжело хрипит, сплевывая кровь из разбитой губы.

— Где Ксения?

Старик судорожно сглатывает. Его глаза бегают, полные панического ужаса. Он понимает, что передо ним сейчас сидит не его племянник Тимур. Перед ним сидит Смерть.

— Тимур… сынок, послушай… кхе-кхе… — он пытается приподняться на локтях, дрожа всем телом. — Это не я… Выслушай меня, сынок…

Оглушительный грохот выстрела разрывает тишину кабинета, отражаясь от стен.

Вагиф издает дикий, истошный животный визг. Пуля пробивает его левое бедро навылет. Старик валится обратно на ковер, судорожно хватаясь за простреленную ногу, воя и захлебываясь собственными слезами.

— Где. Моя. Женщина?

— Рустам ее нашел! — орет Вагиф, захлебываясь в соплях и боли, его голос срывается на визг. — А-а-а, сука, больно! Я тут ни при чем, клянусь! Это Макаров! Это всё Макаров! Рустам ее нашел!

— Где он?

— Заброшенный завод… бетонный завод на Каширском шоссе! Старая промзона! Я дал ему своих парней… Мое боевое крыло, они там с ним! Минут двадцать назад отзвонились… сказали, Рустам ведет переговоры! Сказали, девчонка жива!

* * *

Тридцать минут.

Мой кортеж из трех черных внедорожников влетает в промзону.

Дождь льет стеной, превращая разбитый асфальт в месиво из грязи и мазута. В воздухе мигают десятки сине-красных проблесковых маячков. Здесь уже всё оцеплено. Скорые, полицейские УАЗики, броневики спецназа, желтые ленты.

Выхожу из машины.

Мой взгляд лихорадочно сканирует толпу.

Я ищу Ксюшу. Ищу брата. Но вижу только суету людей в форме, оцепление и натянутые ленты.

Где они⁈

Навстречу мне, расталкивая своих подчиненных, быстрым шагом направляется высокий мужчина в тактической куртке. Полковник Воронов. Командир спецподразделения, курирующий штурм. Мы с ним пересекались в прошлом, когда я зачищал Москву после смерти отца. Он знает, кто я такой. И знает, что меня лучше не останавливать.

— Батурин!

— Где они⁈ Где моя женщина и брат⁈

Воронов поднимает руки.

— Внутри! На втором этаже. Мы заблокировали периметр, но внутрь не суемся. Там заложники.

— Какого хера вы стоите⁈ Штурмуйте!

— Мы не можем! Твой брат, судя по всему, положил половину людей Макарова еще до нашего приезда. Но сам Макаров забаррикадировался внутри. Он обложился взрывчаткой. Одно резкое движение, один выстрел с нашей стороны — и он подорвет весь этаж к херам собачьим!

У меня темнеет в глазах. Взрывчатка. Сука.

— Идет переговорный процесс. Кстати, мы как раз пытались тебя найти. Звонили твоим людям.

— Зачем?

— Потому что Макаров просит тебя, Тимур. Он поставил условие. Он не будет говорить ни с переговорщиками, ни с полицией. Хочет тебя.

— Тогда чего ждем?

Скидываю пиджак и поднимаю руки, показывая что я чист.

— Тимур, это самоубийство! Он убьет тебя и ее! Дай нам время сработать снайпером!

— У вас есть снайпер?

— Есть. Работает с крыши соседнего цеха. Но окна диспетчерской затянуты грязной пленкой, плюс там бетонные перекрытия. У него нет чистого угла для выстрела. Макаров постоянно двигается и держит девчонку перед собой как щит. Снайпер не может снять его без стопроцентной уверенности. Нам нужен чистый коридор.

— Супер. Я все сделаю, как только покажется, убирайте.

— Тимур?

— Что то не понятно?

Воронов сглатывает, глядя в мои глаза, и медленно кивает. Он нажимает кнопку на рации, прикрепленной к плечу.

— «Сокол-один», внимание. Объект заходит. Ждать чистого окна. Работаем на поражение при первой возможности.

Я захожу в сырой, темный коридор. Под ногами хрустят гильзы и битое стекло. На первом этаже лежат несколько трупов макаровских быков — Рустам и люди Вагифа поработали здесь на славу.

Поднимаюсь по бетонной лестнице.

Коридор второго этажа. В конце — приоткрытая металлическая дверь.

Толкаю ее и вхожу внутрь.

Картина, которая открывается моим глазам, навсегда впечатывается в подкорку.

Помещение перевернуто вверх дном. На полу лежат еще два трупа.

Но я не смотрю на них. Я вообще ни на что не смотрю, кроме нее.

Ксения.

Она стоит у самого края перевернутого металлического стола. На ней стот же костюм костюм, теперь испачканный в бетонной пыли и чьей-то крови. Ее волосы растрепаны, тушь черными потеками размазалась по бледным щекам, оставляя грязные следы.

Но она не плачет.