Страница 70 из 93
— У меня не было выбора, Тимур. Когда у тебя на руках оказывается живой человек, зависящий от тебя на сто процентов, ты не имеешь права лежать лицом к стене и жалеть себя. Ты просто встаешь и идешь делать смесь, менять памперсы, зарабатывать деньги. Травма никуда не уходит, она просто… отодвигается на задний план. Становится фоновым шумом.
— Тяжело было? Одной, в девятнадцать лет. С ребенком.
— Это был ад, Тимур. Не пеленки и бессонные ночи, а месяцы до ее рождения.
Он напрягается.
— Я узнала, что беременна, очень поздно. Думала задержка изза стреса, шока. Я боялась выходить на улицу, вздрагивала от каждого громкого звука, не могла спать. А когда пошла к врачу, было уже двадцать недель. Половина срока. Аборт делать отказались.
Слышу, как Тимур тяжело, со свистом втягивает воздух сквозь зубы.
— Я ненавидела свой живот. Носила безразмерные толстовки, чтобы даже в зеркале этого не видеть. Я не воспринимала это как ребенка. Для меня это был… паразит. Чудовище, которое мне оставили те ублюдки. Напоминание о том, как меня втоптали в грязь. Я клялась себе, что как только рожу — в ту же секунду напишу отказную. Оставлю в роддоме и уйду. Это был мой единственный план, который держал меня на плаву.
Поднимаю глаза на Тимура. Его лицо сейчас напоминает застывшую маску боли. Кожа побледнела, губы сжаты в тонкую, жестокую линию.
Его рука медленно пересекает стол и ложится поверх моих пальцев.
— И что остановило?
— Роды, — усмехаюсь, и на глаза невольно наворачиваются слезы. — Это было тяжело. Но самое страшное случилось потом. Когда она родилась… она не дышала.
Пальцы Тимура на моей руке вздрагивают.
— Врачи засуетились, забрали ее на стол под лампу. Она была такая маленькая. Мой ребенок уходил, так и не сделав ни одного вдоха. И вот в ту секунду… в ту самую секунду весь мой план, вся моя ненависть к этому животу просто испарились. Я смотрела на это крошечное тельце и понимала: если она сейчас умрет, я умру вместе с ней.
Делаю вдох-выдох.
— Я молилась. Торговалась со всем миром. Просила у нее прощения за то, что боялась ее, за то, что не хотела. Клялась, что если она сделает вдох, я никогда, ни за что ее не предам. Я заберу ее, буду любить, буду защищать, вывернусь наизнанку, но она будет самой счастливой. И она закричала.
Тимур закрывает глаза, опуская голову.
— И когда мне положили ее на грудь, я поняла, что это не ошибка. Это мой спасательный круг. Алина вытащила меня со дна. Если бы не она, я бы точно спилась или сошла с ума. Она заставила меня стать сильной.
— Ты невероятная. Мне так жаль, Ксюш. Боже, как же мне жаль, что тебе пришлось пройти через эту мясорубку. Ты не заслужила ни секунды из этого ада.
— Это в прошлом, — улыбаюсь, поглаживая тыльную сторону его ладони. — Теперь у меня есть моя Конфетка. И у нас всё будет хорошо. Я знаю, что такое настоящие монстры, Тимур. И поэтому я знаю, что ты — не он.
— Ксюш…
— Рустам рассказал мне, — перебиваю, не давая ему закрыться.
Тимур мгновенно каменеет.
— Что Рустам тебе рассказал?
— Мы обедали как то вместе. Я не хотела говорить о матери, и он… он попытался меня поддержать. Рассказал про вашего отца.
Желваки Тимура перекатываются под кожей. Он отстраняется, забирает руку, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Весь его вид кричит о том, что он готов защищаться или нападать.
— И что именно он тебе сказал?
— Что отец вас не воспитывал. Что он вас дрессировал и ломал. Что в вашем доме любовь вообще не жила.
Тимур смотрит куда-то в сторону окна.
— Мой отец был чудовищем. Он выстроил свою империю в девяностых на костях и крови, и считал, что выжить в этом мире могут только хищники. Любая эмоция, любая слабость, любая попытка проявить сострадание каралась физически.
Он медленно поворачивается ко мне.
— Если я жалел кого-то, кого он приказал наказать, он наказывал меня. Он заставлял меня смотреть, как ломают людей, которых я пытался защитить.
Меня передергивает. Я даже представить себе не могу, что происходило в голове маленького мальчика, которого родной отец заставлял присутствовать при пытках.
— И ты… ты тоже это делал?
Тимур страшно усмехается.
— Я делал страшные вещи. Возможно был и другой выход, но тогда я его не видел. На моих руках кровь, и я этого не скрываю.
Он подается вперед. Смотрит на меня так, что мурашки бегут по затылку.
— Я приехал сюда, купил эту компанию, чтобы начать заново. Но прошлое не отпускает, Ксюш. Оно не дает спокойно спать, дышать, жить.
Воздух застревает в легких.
— Я не идеальный. Во мне много дерьма. Я бываю жестким, я собственник, могу напугать тебя. Но я клянусь тебе всем, что у меня есть: я никогда не причиню боли ни тебе, ни Алине. Вы для меня…
Он замолкает и опускает голову.
Я поднимаюсь со своего стула. Обогнув стол, подхожу к нему вплотную и опускаюсь ему на на колени.
Его руки мгновенно обвиваются вокруг моей талии. Он сгребает меня в охапку с такой силой, словно боится, что я растворюсь в воздухе.
— Значит ты все таки мафизи.
Тимур усмехается.
— Надеюсь, что в прошлом.
— Из Москвы, — констатирую я.
Он молчит.
— А значит, ты можешь знать, кто это сделал со мной двенадцать лет назад. Да? Вы же должны друг друга знать.
Мышцы под моими ладонями мгновенно каменеют.
— А ты хочешь знать?
— Нет. Не хочу.
Тимур замирает.
— Но… Ты ведь знаешь уже, кто это сделал?
— Знаю.
Я опускаю взгляд на его грудь.
— Ему сейчас… плохо?
Тимур тяжело выдыхает через нос. Его руки на моей талии сжимаются чуть сильнее.
— Каждый день его жизни — ад.
Внутри меня что-то окончательно отпускает.
Мне не нужны кровавые подробности. Мне не нужно знать, как именно мафиози Батурин наказал того ублюдка с заброшенного завода. Достаточно того, что этот монстр страдает. Что справедливость, пусть и в таком искаженном, темном виде, восторжествовала.
— Хорошо,.
Тимур медленно поднимает руку. Его ладонь ложится на мою шею, большой палец бережно, почти невесомо гладит меня по щеке.
— Отвести тебя обратно? — спрашивает он, заглядывая мне в глаза. — Алина, наверное, уже проснулась.
— Да, — киваю, нехотя отстраняясь. — Поехали.