Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 70 из 93

— У меня не было выбора, Тимур. Когда у тебя на руках оказывается живой человек, зависящий от тебя на сто процентов, ты не имеешь права лежать лицом к стене и жалеть себя. Ты просто встаешь и идешь делать смесь, менять памперсы, зарабатывать деньги. Травма никуда не уходит, она просто… отодвигается на задний план. Становится фоновым шумом.

— Тяжело было? Одной, в девятнадцать лет. С ребенком.

— Это был ад, Тимур. Не пеленки и бессонные ночи, а месяцы до ее рождения.

Он напрягается.

— Я узнала, что беременна, очень поздно. Думала задержка изза стреса, шока. Я боялась выходить на улицу, вздрагивала от каждого громкого звука, не могла спать. А когда пошла к врачу, было уже двадцать недель. Половина срока. Аборт делать отказались.

Слышу, как Тимур тяжело, со свистом втягивает воздух сквозь зубы.

— Я ненавидела свой живот. Носила безразмерные толстовки, чтобы даже в зеркале этого не видеть. Я не воспринимала это как ребенка. Для меня это был… паразит. Чудовище, которое мне оставили те ублюдки. Напоминание о том, как меня втоптали в грязь. Я клялась себе, что как только рожу — в ту же секунду напишу отказную. Оставлю в роддоме и уйду. Это был мой единственный план, который держал меня на плаву.

Поднимаю глаза на Тимура. Его лицо сейчас напоминает застывшую маску боли. Кожа побледнела, губы сжаты в тонкую, жестокую линию.

Его рука медленно пересекает стол и ложится поверх моих пальцев.

— И что остановило?

— Роды, — усмехаюсь, и на глаза невольно наворачиваются слезы. — Это было тяжело. Но самое страшное случилось потом. Когда она родилась… она не дышала.

Пальцы Тимура на моей руке вздрагивают.

— Врачи засуетились, забрали ее на стол под лампу. Она была такая маленькая. Мой ребенок уходил, так и не сделав ни одного вдоха. И вот в ту секунду… в ту самую секунду весь мой план, вся моя ненависть к этому животу просто испарились. Я смотрела на это крошечное тельце и понимала: если она сейчас умрет, я умру вместе с ней.

Делаю вдох-выдох.

— Я молилась. Торговалась со всем миром. Просила у нее прощения за то, что боялась ее, за то, что не хотела. Клялась, что если она сделает вдох, я никогда, ни за что ее не предам. Я заберу ее, буду любить, буду защищать, вывернусь наизнанку, но она будет самой счастливой. И она закричала.

Тимур закрывает глаза, опуская голову.

— И когда мне положили ее на грудь, я поняла, что это не ошибка. Это мой спасательный круг. Алина вытащила меня со дна. Если бы не она, я бы точно спилась или сошла с ума. Она заставила меня стать сильной.

— Ты невероятная. Мне так жаль, Ксюш. Боже, как же мне жаль, что тебе пришлось пройти через эту мясорубку. Ты не заслужила ни секунды из этого ада.

— Это в прошлом, — улыбаюсь, поглаживая тыльную сторону его ладони. — Теперь у меня есть моя Конфетка. И у нас всё будет хорошо. Я знаю, что такое настоящие монстры, Тимур. И поэтому я знаю, что ты — не он.

— Ксюш…

— Рустам рассказал мне, — перебиваю, не давая ему закрыться.

Тимур мгновенно каменеет.

— Что Рустам тебе рассказал?

— Мы обедали как то вместе. Я не хотела говорить о матери, и он… он попытался меня поддержать. Рассказал про вашего отца.

Желваки Тимура перекатываются под кожей. Он отстраняется, забирает руку, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Весь его вид кричит о том, что он готов защищаться или нападать.

— И что именно он тебе сказал?

— Что отец вас не воспитывал. Что он вас дрессировал и ломал. Что в вашем доме любовь вообще не жила.

Тимур смотрит куда-то в сторону окна.

— Мой отец был чудовищем. Он выстроил свою империю в девяностых на костях и крови, и считал, что выжить в этом мире могут только хищники. Любая эмоция, любая слабость, любая попытка проявить сострадание каралась физически.

Он медленно поворачивается ко мне.

— Если я жалел кого-то, кого он приказал наказать, он наказывал меня. Он заставлял меня смотреть, как ломают людей, которых я пытался защитить.

Меня передергивает. Я даже представить себе не могу, что происходило в голове маленького мальчика, которого родной отец заставлял присутствовать при пытках.

— И ты… ты тоже это делал?

Тимур страшно усмехается.

— Я делал страшные вещи. Возможно был и другой выход, но тогда я его не видел. На моих руках кровь, и я этого не скрываю.

Он подается вперед. Смотрит на меня так, что мурашки бегут по затылку.

— Я приехал сюда, купил эту компанию, чтобы начать заново. Но прошлое не отпускает, Ксюш. Оно не дает спокойно спать, дышать, жить.

Воздух застревает в легких.

— Я не идеальный. Во мне много дерьма. Я бываю жестким, я собственник, могу напугать тебя. Но я клянусь тебе всем, что у меня есть: я никогда не причиню боли ни тебе, ни Алине. Вы для меня…

Он замолкает и опускает голову.

Я поднимаюсь со своего стула. Обогнув стол, подхожу к нему вплотную и опускаюсь ему на на колени.

Его руки мгновенно обвиваются вокруг моей талии. Он сгребает меня в охапку с такой силой, словно боится, что я растворюсь в воздухе.

— Значит ты все таки мафизи.

Тимур усмехается.

— Надеюсь, что в прошлом.

— Из Москвы, — констатирую я.

Он молчит.

— А значит, ты можешь знать, кто это сделал со мной двенадцать лет назад. Да? Вы же должны друг друга знать.

Мышцы под моими ладонями мгновенно каменеют.

— А ты хочешь знать?

— Нет. Не хочу.

Тимур замирает.

— Но… Ты ведь знаешь уже, кто это сделал?

— Знаю.

Я опускаю взгляд на его грудь.

— Ему сейчас… плохо?

Тимур тяжело выдыхает через нос. Его руки на моей талии сжимаются чуть сильнее.

— Каждый день его жизни — ад.

Внутри меня что-то окончательно отпускает.

Мне не нужны кровавые подробности. Мне не нужно знать, как именно мафиози Батурин наказал того ублюдка с заброшенного завода. Достаточно того, что этот монстр страдает. Что справедливость, пусть и в таком искаженном, темном виде, восторжествовала.

— Хорошо,.

Тимур медленно поднимает руку. Его ладонь ложится на мою шею, большой палец бережно, почти невесомо гладит меня по щеке.

— Отвести тебя обратно? — спрашивает он, заглядывая мне в глаза. — Алина, наверное, уже проснулась.

— Да, — киваю, нехотя отстраняясь. — Поехали.