Страница 41 из 93
Глава 23
Тимур
Люди думают, что боль — это когда ломаются кости.
Когда рвется кожа, когда кровь заливает глаза, а из груди вырывается хриплый крик. Я знал такую боль. Мой отец щедро, с садистской щепетильностью преподавал мне эту науку в сырых подвалах. К физической боли можно привыкнуть. Ее можно перетерпеть, стиснуть зубы, отключить сознание, а потом просто дождаться, когда тело заживет. Кости срастаются. Шрамы белеют.
Но есть другая боль.
Она не оставляет следов на коже. Она не кровоточит. Она просто поселяется внутри тебя, где-то между ребер, как ржавый, кривой гвоздь. И остается там навсегда.
Двенадцать лет я ношу ее в себе. Двенадцать лет каждый мой вдох скрежещет об этот гвоздь.
Это не острая агония, от которой кричат. Это тупая, тягучая, разъедающая душу гниль. Чувство абсолютной, тотальной ненависти к самому себе, от которого не сбежать ни в работу, ни в алкоголь, ни на другой конец страны.
Как жить, зная, что ты — чей-то самый страшный ночной кошмар?
Никак.
Ты просто существуешь.
Ходишь, дышишь, строишь империю, а внутри — мертвая, выжженная пустыня.
Я думал, что за эти годы смог смириться со своей персональной преисподней. Но стоило мне увидеть ее снова, заглянуть в эти разноцветные, испуганные глаза — и ржавый гвоздь в груди провернулся так, что я едва не захлебнулся собственной кровью.
Она выжила. Выстояла. Отрастила колючки. И воспитала потрясающую девочку.
* * *
Дверь моего кабинета резко, без стука распахивается.
Я медленно отрываю взгляд от панорамного окна. На пороге стоит Рустам. Вид у него донельзя довольный, глаза горят предвкушением. Он по-хозяйски проходит внутрь и плюхается на стул напротив моего стола.
— Так, брат, планы на пятницу утверждены, — сходу заявляет он, крутя в руках телефон. — Открывается новый закрытый клуб на побережье, вип-зона, списки только для своих. Я познакомился с такими девчонками… просто космос. Модели. Забронировал нам лучший стол.
— Я в пятницу не могу. Занят, — ровно обрываю его, возвращая взгляд к монитору.
Рустам осекается. Его довольная улыбка медленно сползает с лица.
— Чем? Я твое расписание знаю. У тебя вечер свободен.
— Иду на соревнования.
— Какие еще соревнования?
— По карате.
В кабинете повисает тишина.
Поднимаю глаза. Брат сидит абсолютно неподвижно, уставившись на меня. Даже не моргает.
— Ты ёбнулся, Тим?
— Алина участвует. Пригласила посмотреть, поддержать ее.
Брат всё еще смотрит на меня глазами, полными абсолютного, непередаваемого охуения.
— Какая Алина?
— Дочь Ксении.
Рустам с шумом втягивает воздух сквозь зубы. Он резко встает со стула, делает два шага к кожаному дивану и просто падает на него, закрывая лицо обеими руками.
— Ты точно ёбнулся головой. Вот тебе на кой хер это, а⁈ Я тебе говорю, бабы ждут нас красивые, клуб, отдых! А ты что? Пойдешь на детские соревнования с дочерью девчонки, которую двенадцать лет назад изнасиловал⁈
Внутри всё тут же стягивается в тугой, каменный узел.
Воздух застревает в легких.
Ком моментально встает в горле, перекрывая кислород, а к горлу подкатывает едкая, желчная тошнота.
— Ты чего пришел? В очередной раз напомнить мне, какая я мразь?
Рустам вздрагивает. До него доходит,
что
именно он сейчас сказал и куда ударил. Его лицо мгновенно меняется. Дерзость слетает, уступая место растерянности.
— Блять, брат, я… Прости… Я не это хотел сказать, просто ты загоняешь себя…
— Свали, Рус.
— Тим, послушай…
Резко встаю из-за стола.
Мое кресло с грохотом отлетает назад, ударяясь о стену. Нависаю над столом, опираясь на него кулаками. Мышцы звенят от напряжения, ярость и боль смешиваются в такой гремучий коктейль, что в глазах темнеет.
— Вышел из моего кабинета, — рычу сквозь плотно стиснутые челюсти.
Он медленно поднимается с дивана, молча кивает и, не оборачиваясь, выходит за дверь.
Я остаюсь один.
Обессиленно опускаюсь обратно в кресло, откидываю голову на спинку и закрываю глаза. Ржавый гвоздь в груди проворачивается снова, пуская кровь.
* * *
Следующие два дня слились для меня в один сплошной, непрерывный рабочий марафон. Я загрузил себя делами настолько, чтобы к вечеру мозг просто отключался от переизбытка цифр, графиков и сводок, не оставляя места для мыслей.
Мы с Рустамом провели жесткую чистку. Разогнали остатки балласта, перекроили финансовые потоки, провели с десяток видеоконференций с московскими инвесторами. Компания скрипела, сопротивлялась, но медленно и верно вставала на новые рельсы. Я выжимал из сотрудников все соки, требуя идеального результата.
И Ксения выдавала этот результат.
Она работала как проклятая. Ее пиар-отдел, состоящий теперь всего из двух человек, генерировал материалы со скоростью пулемета. Пресс-релизы, ответы на гневные статьи в СМИ, антикризисные публикации — всё ложилось мне на стол в безупречном виде.
К ней было невозможно придраться.
Но меня вымораживало другое.
Я наблюдал за ней. Незаметно, краем глаза, через стекло переговорной или когда случайно пересекался в коридорах.
Вот она стоит у кулера. Подходит Рустам. Он что-то говорит ей, небрежно прислонившись к стене, улыбается своей фирменной обаятельной улыбкой. И Ксения расцветает. Она смеется — легко, искренне, запрокидывая голову. Она может шутливо отмахнуться от него, может закатить глаза, может свободно спорить. С ним она — живая. Расслабленная. Настоящая.
Но стоит мне сделать шаг в их сторону, стоит только появиться в поле ее зрения — и эта девушка исчезает.
Ее спина мгновенно выпрямляется, превращаясь в натянутую струну. Смех обрывается. В разноцветных глазах, которые я всё чаще вижу без линз, вспыхивает настороженность дикого зверя. Она опускает взгляд, сжимает пальцы и превращается в безупречного, но абсолютно стеклянного робота.
«Да, Тимур Артурович». «Будет сделано, Тимур Артурович». «Разрешите идти?»
Блять.
Я сидел у себя в кабинете, тупо глядя в монитор, и чувствовал, как внутри закипает глухое, иррациональное раздражение.
Что я делаю не так?
Я сменил свой гребаный «Мерседес» на безликую белую «Тойоту», чтобы ее не трясло при виде моей машины. Выбил деньги из урода-прораба и отправил к ней лучшую бригаду строителей в городе. Ни разу не повысил на нее голос, ни разу не придрался к ее работе.
Я стараюсь держать дистанцию, чтобы она могла дышать.