Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 41 из 93

Глава 23

Тимур

Люди думают, что боль — это когда ломаются кости.

Когда рвется кожа, когда кровь заливает глаза, а из груди вырывается хриплый крик. Я знал такую боль. Мой отец щедро, с садистской щепетильностью преподавал мне эту науку в сырых подвалах. К физической боли можно привыкнуть. Ее можно перетерпеть, стиснуть зубы, отключить сознание, а потом просто дождаться, когда тело заживет. Кости срастаются. Шрамы белеют.

Но есть другая боль.

Она не оставляет следов на коже. Она не кровоточит. Она просто поселяется внутри тебя, где-то между ребер, как ржавый, кривой гвоздь. И остается там навсегда.

Двенадцать лет я ношу ее в себе. Двенадцать лет каждый мой вдох скрежещет об этот гвоздь.

Это не острая агония, от которой кричат. Это тупая, тягучая, разъедающая душу гниль. Чувство абсолютной, тотальной ненависти к самому себе, от которого не сбежать ни в работу, ни в алкоголь, ни на другой конец страны.

Как жить, зная, что ты — чей-то самый страшный ночной кошмар?

Никак.

Ты просто существуешь.

Ходишь, дышишь, строишь империю, а внутри — мертвая, выжженная пустыня.

Я думал, что за эти годы смог смириться со своей персональной преисподней. Но стоило мне увидеть ее снова, заглянуть в эти разноцветные, испуганные глаза — и ржавый гвоздь в груди провернулся так, что я едва не захлебнулся собственной кровью.

Она выжила. Выстояла. Отрастила колючки. И воспитала потрясающую девочку.

* * *

Дверь моего кабинета резко, без стука распахивается.

Я медленно отрываю взгляд от панорамного окна. На пороге стоит Рустам. Вид у него донельзя довольный, глаза горят предвкушением. Он по-хозяйски проходит внутрь и плюхается на стул напротив моего стола.

— Так, брат, планы на пятницу утверждены, — сходу заявляет он, крутя в руках телефон. — Открывается новый закрытый клуб на побережье, вип-зона, списки только для своих. Я познакомился с такими девчонками… просто космос. Модели. Забронировал нам лучший стол.

— Я в пятницу не могу. Занят, — ровно обрываю его, возвращая взгляд к монитору.

Рустам осекается. Его довольная улыбка медленно сползает с лица.

— Чем? Я твое расписание знаю. У тебя вечер свободен.

— Иду на соревнования.

— Какие еще соревнования?

— По карате.

В кабинете повисает тишина.

Поднимаю глаза. Брат сидит абсолютно неподвижно, уставившись на меня. Даже не моргает.

— Ты ёбнулся, Тим?

— Алина участвует. Пригласила посмотреть, поддержать ее.

Брат всё еще смотрит на меня глазами, полными абсолютного, непередаваемого охуения.

— Какая Алина?

— Дочь Ксении.

Рустам с шумом втягивает воздух сквозь зубы. Он резко встает со стула, делает два шага к кожаному дивану и просто падает на него, закрывая лицо обеими руками.

— Ты точно ёбнулся головой. Вот тебе на кой хер это, а⁈ Я тебе говорю, бабы ждут нас красивые, клуб, отдых! А ты что? Пойдешь на детские соревнования с дочерью девчонки, которую двенадцать лет назад изнасиловал⁈

Внутри всё тут же стягивается в тугой, каменный узел.

Воздух застревает в легких.

Ком моментально встает в горле, перекрывая кислород, а к горлу подкатывает едкая, желчная тошнота.

— Ты чего пришел? В очередной раз напомнить мне, какая я мразь?

Рустам вздрагивает. До него доходит,

что

именно он сейчас сказал и куда ударил. Его лицо мгновенно меняется. Дерзость слетает, уступая место растерянности.

— Блять, брат, я… Прости… Я не это хотел сказать, просто ты загоняешь себя…

— Свали, Рус.

— Тим, послушай…

Резко встаю из-за стола.

Мое кресло с грохотом отлетает назад, ударяясь о стену. Нависаю над столом, опираясь на него кулаками. Мышцы звенят от напряжения, ярость и боль смешиваются в такой гремучий коктейль, что в глазах темнеет.

— Вышел из моего кабинета, — рычу сквозь плотно стиснутые челюсти.

Он медленно поднимается с дивана, молча кивает и, не оборачиваясь, выходит за дверь.

Я остаюсь один.

Обессиленно опускаюсь обратно в кресло, откидываю голову на спинку и закрываю глаза. Ржавый гвоздь в груди проворачивается снова, пуская кровь.

* * *

Следующие два дня слились для меня в один сплошной, непрерывный рабочий марафон. Я загрузил себя делами настолько, чтобы к вечеру мозг просто отключался от переизбытка цифр, графиков и сводок, не оставляя места для мыслей.

Мы с Рустамом провели жесткую чистку. Разогнали остатки балласта, перекроили финансовые потоки, провели с десяток видеоконференций с московскими инвесторами. Компания скрипела, сопротивлялась, но медленно и верно вставала на новые рельсы. Я выжимал из сотрудников все соки, требуя идеального результата.

И Ксения выдавала этот результат.

Она работала как проклятая. Ее пиар-отдел, состоящий теперь всего из двух человек, генерировал материалы со скоростью пулемета. Пресс-релизы, ответы на гневные статьи в СМИ, антикризисные публикации — всё ложилось мне на стол в безупречном виде.

К ней было невозможно придраться.

Но меня вымораживало другое.

Я наблюдал за ней. Незаметно, краем глаза, через стекло переговорной или когда случайно пересекался в коридорах.

Вот она стоит у кулера. Подходит Рустам. Он что-то говорит ей, небрежно прислонившись к стене, улыбается своей фирменной обаятельной улыбкой. И Ксения расцветает. Она смеется — легко, искренне, запрокидывая голову. Она может шутливо отмахнуться от него, может закатить глаза, может свободно спорить. С ним она — живая. Расслабленная. Настоящая.

Но стоит мне сделать шаг в их сторону, стоит только появиться в поле ее зрения — и эта девушка исчезает.

Ее спина мгновенно выпрямляется, превращаясь в натянутую струну. Смех обрывается. В разноцветных глазах, которые я всё чаще вижу без линз, вспыхивает настороженность дикого зверя. Она опускает взгляд, сжимает пальцы и превращается в безупречного, но абсолютно стеклянного робота.

«Да, Тимур Артурович». «Будет сделано, Тимур Артурович». «Разрешите идти?»

Блять.

Я сидел у себя в кабинете, тупо глядя в монитор, и чувствовал, как внутри закипает глухое, иррациональное раздражение.

Что я делаю не так?

Я сменил свой гребаный «Мерседес» на безликую белую «Тойоту», чтобы ее не трясло при виде моей машины. Выбил деньги из урода-прораба и отправил к ней лучшую бригаду строителей в городе. Ни разу не повысил на нее голос, ни разу не придрался к ее работе.

Я стараюсь держать дистанцию, чтобы она могла дышать.