Страница 70 из 73
Огонь в камине потрескивал. Чай в моей чашке успел остыть, а я так к нему и не притронулся.
Вот где родилась, эта идея. Не в четверг, когда четверо кивнули над бокалами, а здесь, за месяц до Галереи, в комнате с открытыми окнами. И отец сидел за этим столом, слушал, как Ольмо называет будущих мертвецов «немного», и попросил об одном: не трогать сына.
Что я почувствовал, я разберу потом, когда будет время. Сейчас его не было.
— Первый пакет пришел в прокуратуру, — заговорил Себастьян, будто продолжая давно начатый разговор. — В нем было больше, чем ты видел вчера. Много больше. Несколько месяцев записей, пятеро за столом. Я успел поговорить с людьми, которые знают людей, использовал все доступные связи и даже больше.
— И вы вырезали отца.
Сказал я, чтобы сказать хоть что-то.
Теперь я понимал, кто сделал копии и послал их в СМИ.
— Я вырезал всё, где было пятое кресло. — Он поставил чашку. — Ты ведь заметил его вчера?
— Заметил.
— Я так и думал.
Он откинулся в кресле и сложил руки на животе. Смотрел он на меня спокойно, почти по-отечески.
Я молчал и считал, как привык считать всю свою прошлую и нынешнюю жизнь.
Выйди запись целиком, на площади перед Эмеральд-Тауэр вчера горела бы не одна газета. Рядом с «Эвенто» горела бы «Периодика». Фамилия дэ Фуэго стояла бы в одном ряду с Ольмо и Аурелио, и никакие мои пять миллионов в фонд, никакая страница помощи этого бы не перевесили. Сын человека, который сидел за столом, где рождалась бомба. Компания этого сына, которую газеты месяц называли рассадником. Лента сложила бы два и два за пять минут, и на этот раз была бы почти права. Виду бы не закрыли. Её просто перестали бы открывать.
А вместо этого за одну ночь с доски исчезли четыре фигуры. Мои враги и его враги, и для каждого из нас это были одни и те же люди. Родригез сошёл с дистанции под свист и помидоры. Вида из подозреваемой превратилась в единственное место, где город искал своих живых, и выросла за сутки на полтора миллиона человек. Моё имя осталось чистым, а отцовское цело.
И всё это одним жестом. Тем, чего не опубликовали.
Таможню я ему ещё не оплатил. «Соразмерная услуга, когда придёт время», он сам так сказал, и время это пока не пришло. А теперь поверх того долга лёг новый, такого размера, что старый на его фоне выглядел мелочью из кармана. За спасённую фамилию не расплатишься ни деньгами, ни голосами, ни рекламой в ленте. Такие долги возвращают всю жизнь, частями, и каждую часть назначает тот, кому должен.
Человеку, у которого через неделю, скорее всего, будет вся страна.
— Я не хочу, чтобы ты думал, будто я выставляю тебе счёт, — произнёс Себастьян, словно прочитав мои мысли. — Твой отец сделал глупость, Виктор. Большую глупость. Но он просил за сына, и это я могу понять. У меня тоже есть семья.
Он выдвинул ящик столика, достал маленькую флешку в чёрном пластиковом корпусе и положил её передо мной, рядом с остывшей чашкой.
— Здесь всё, что было в пакетах. Целиком. Копий больше нет.
Я посмотрел на флешку.
Потом на пластырь на сгибе его локтя. Потом на ноутбук, в котором минуту назад Ольмо рассказывал про иностранные деньги, а сенатор пил чай и даже не моргнул.
Копий больше нет.
Я ему не поверил.
Я улыбнулся, взял флешку и убрал её во внутренний карман пиджака. Пластик был тёплым, будто её долго держали в руке.
— Спасибо, Себастьян. Я этого не забуду.
— Я знаю, — мягко ответил он и улыбнулся в ответ.
Мы сидели друг напротив друга у камина, в тёплом кабинете, пахнущем дымом и лимоном, и улыбались, как старые друзья. В его улыбке не было ни капли искренности. В моей, наверное, тоже. И, судя по тому, как он смотрел на меня поверх очков, мы оба прекрасно это понимали.
— Допивай чай, — посоветовал дэ Гарро. — Нерея обидится, если ты оставишь.
Я допил. Чай был холодным и горьким.
Хавьер ждал у машины, привалившись к капоту здоровым плечом. Увидев моё лицо, он молча открыл заднюю дверь и только на выезде из ворот спросил:
— Плохие новости?
Я не ответил.