Страница 14 из 146
Кто решает в церкви?
Существовал еще один вопрос, который волновал всех, но которого никто никогда не задавал, по крайней мере вслух: кто в церкви занимал главенствующее положение, был верховной властью? Кто здесь являлся последней инстанцией: папа, епископы, Собор? Когда Христос облекал Своей властью Симона Петра: «Ты — Петр, и на сем камне…» — к кому Он обращался: к ученику, епископу, главе первой христианской общины или первому папе? Евангелист Матфей приводит другое высказывание Иисуса: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там и Я посреди них». От этих ли собраний произошла «Божественная» власть?
На протяжении восемнадцати веков над этой темой бились сотни, а то и тысячи богословов. Конечно, согласно существовавшей до периода Реформации традиции, решения верховного понтифика являлись непреложными для всего христианского мира. А согласно постановлениям Флорентийского собора 1439 года, папа становился «доктором всей церкви и всех христиан». Но потом пришли Лютер, Цвингли, Кальвин и Генрих VIII Английский и всё изменили. Часть обращенной в протестантизм Европы отныне считала, что можно быть христианином и при этом игнорировать папу и его предписания.
Даже в недрах католического мира не все было просто. Начиная с Филиппа Красивого, французские короли не признавали за папой его светской власти, а французская церковь разработала «галликанскую» доктрину, согласно которой догматические решения римского епископа считались законными только в том случае, если они заручались согласием всей церкви. В Германии начиная с 1763 года движение «фебронианство» (названное так по псевдониму викарного епископа из Тревса Феброния) полагало, что папа был всего лишь епископом, как и все прочие, наделенный правом большего почитания, и что Христос доверил ключи от Своего земного царства всей церкви в целом…
На протяжении восемнадцати столетий церковь ни разу не осмелилась преступить установленную грань и официально заявить о непогрешимости своего главы. Пий IX, обеспокоенный отделением церкви от сообщества наций и падением ее авторитета в обществе, решил, что настало время раз и навсегда провозгласить догму о папской непогрешимости. Такое мнение совпадало с убеждением подавляющего числа кардиналов. Однако ему следовало сохранять гибкость, чтобы не вызвать ураган недоброжелательных реакций в светской европейской прессе и не навлечь на себя гром и молнии многих оппозиционно настроенных католиков!
Ибо в Европе, особенно во Франции и Германии, католики отныне делились на «либералов», пытавшихся сочетать политические инновации со следованием христианской вере, и «ультрамонтанов», мечтавших вновь видеть Рим во главе всего христианского мира. Первые старались преодолеть рефлекторную неприязнь церкви к техническому прогрессу и гражданским свободам, вторые же придерживались мысли о возможности реставрации в самом прямом смысле этого слова. В таких условиях церкви единогласно и категорично говорить о «непогрешимости» было очень сложно!
Тем не менее, при чтении официальной «Правдивой истории Ватиканского собора», написанной несколькими годами позже кардиналом Мэннингом, одним из самых яростных сторонников провозглашения упомянутой догмы, кажется, что Собору в 1870 году удалось свершить чудо.