Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 92 из 108

Драгоманов встретил меня очень радушно и предложил остановиться у него в доме. Пробыл я у него, помнится, месяца полтора. За это время я глубоко привязался к нему лично и к его семье, и это чувство до сих пор живо в моей душе.

Когда, лет через двадцать после моей последней встречи с Драгомановым (в 1882 г.), я навестил в Киеве его вдову Людмилу Михайловну, — волнение, меня охватившее и чуть не разразившееся слезами, обнаружило всю силу очарования, связанного с воспоминаниями о Михаиле Петровиче и его семье…

Зимою 1877 года пришлось мне вторично побывать в Женеве, и я опять прожил с месяц у Драгомановых.

Разбираясь в своих впечатлениях от самой личности Михаила Петровича, я прихожу к выводу, что они всего лучше определяются словом «обаяние» и что это обаяние основывалось главным образом на действии психологических контрастов между его натурой и моей, при совпадении или общности умственных запросов, стремлений, симпатий и антипатий.

Политические, научные, литературные идеи Драгоманова гармонировали с моими, отличаясь ют последних лишь тем, что у него они были давно выработаны, а у меня находились еще в стадии первоначального развития. Все, что он высказывал печатно и устно, казалось мне как бы «моим», к чему я сам шел, что бродило в моем уме и чувстве и манило мою мысль. Его взгляды, его симпатии и антипатии, его интеллектуальные вкусы не вызывали во мне никаких возражений, никакого, ни сознательного, ни подсознательного протеста. Не могу припомнить, чтобы какая-либо мысль пли какой-либо отзыв Драгоманова отражались во мне, столь для меня характерным в случаях коренного психологического расхождения, приступом меланхолического раздумья. Я вообще не «спорщик», но мог бы вообразить себя спорящим по тому или иному вопросу с кем угодно, но только не с Драгомановым. Что касается собственно

моральных

запросов и принципов, то брошюра Драгоманова «Чистое дело требует чистых средств» объяснила мне и отчетливо формулировала то, что бродило и накипало у меня самого, в моем еще не установившемся нравственном сознании.

При таком почти полном или казавшемся полным совпадении мыслей, чувств, настроений, коренная противоположность натуры Драгоманова моему душевному укладу проявляла для меня особливую притягательную силу. Меня пленяло то, что он совсем не такой, как я, совсем другой человек. Моя вялость, медлительность, род «обломовщины» представляли вопиющий контраст его живости, бодрости, неугомонной деятельности. Мой меланхолический темперамент резко выступал в свете его яркой жизнерадостности. Некоторая мне свойственная замкнутость и, в частности, молчаливость, недостаток экспансивности, как я думаю, должны были казаться Михаилу Петровичу чертами странными и едва ли приятными: уж очень противоречили они его открытому нраву, его общительности и разговорчивости. Помнится, кто-то передал мне его добродушно-ворчливое замечание обо мне: «Что же он все молчит?» Но для меня получался как раз обратный эффект: я любовался указанными чертами Михаила Петровича, они чрезвычайно нравились мне, — его разговор, всегда интересный, его милые шутки, его словечки, его смех околдовывали меня. Это «колдовство» не уступало даже тому, какое — позже — я неизменно ощущал в обществе Максима Максимовича Ковалевского.

Есть натуры, которые надолго, иногда на всю жизнь, остаются неясными, загадочными даже для близких, для «своих». Драгоманов, как и М. М. Ковалевский, не принадлежал к этой категории. Это была натура ясная, — если можно так выразиться, прозрачная. Умственные и моральные основы его личности обнаруживались в его словах и делах непроизвольно, отчетливо и просто, — я сказал бы: даже наивно. Глубокая искренность и редкая честность души были у него чертами, бьющими в глаза. Ничего он не утаивал и не затаивал, — его слова и поступки были точным отпечатком его души.

Психически это была натура на редкость здравая, цельная и уравновешенная. Я не могу представить себе М. П. Драгоманова переживающим «душевную драму», разлад между мыслью и чувством, между нравственным долгом и внушенной страстью. Да и не было у него страстей, способных омрачить сознание и возмутить ясность души, не было даже и обыкновенных человеческих слабостей, которые, как известно, нередко оказываются вреднее страстей. Драгоманов, без сомнения, принадлежал к редкому и высокоценному типу натур не только нормальных, но и

нормативных,

и с этой стороны я бы сопоставил его уже не с M. M. Ковалевским, а с В. Г. Короленко. Как у последнего, моральная основа личности проявлялась у Драгоманова с тою полнотою и неуклонностью, которые невольно внушают нам мысль, что перед нами не просто «хороший», «во всех отношениях порядочный» человек — с правилами, а человек, являющийся

образцом морального здравия

и

высокого строя души.

Если не ошибаюсь, люди этого типа, в большинстве случаев, не склонны выступать с моральной проповедью. Они — не моралисты-проповедники и не требуют от ближних подвига самоотречения. Но зато они всегда очень требовательны в сфере обыденной, элементарной морали. И, предъявляя минимум нравственных требований, они уже не простят человеку, который этого минимума не соблюдает. Они фактически не выносят лжи, даже невинной, и того наивного «плутовства» души, к которому так склонно большинство смертных. Не выносят они мелких чувств, нравственной дряблости, мелочных компромиссов с совестью и т. п. прегрешений, имя которым легион и которые «среднему человеку» в конце концов не мешают все-таки оставаться порядочным человеком. Встречаясь с проявлениями такой моральной слабости, они не могут воздержаться от выражения надлежащей оценки. Оттуда — тот, иначе не объяснимый факт, что у них оказывается много недоброжелателей, которые в их присутствии испытывают род нравственной боязни, робеют перед ними, а потому и не могут им этого простить. Драгоманов никак не мог удержаться, чтобы человеку, который солгал или покривил душой, не высказать прямо в глаза своего осуждения и, пожалуй, презрения. Inde irae…

[25]

[Отсюда гнев (лат.). — Ред.]