Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 91 из 108

1. Михаил Петрович Драгоманов

В 1872 или 1873 году (мне было 19–20 лет) я прочитал в «Вестнике Европы» большую статью, под заглавием «Восточная политика Германии и обрусение»

39

. Подпись автора «М. Т-ов» ничего мне не говорила. Но статья сказала мне много, несмотря на то что в то время я совсем не был подготовлен к пониманию тех вопросов, о которых трактовала статья. Но у меня уже возникал тогда смутный, как бы инстинктивный интерес к проблеме национального развития. Как раз в это время я перечитывал Шевченка и понемногу втягивался в атмосферу симпатий «ко всему малорусскому». Это помогло мне угадать в авторе статьи «М. Т-ове» украйнофила. Статья указывала на опасность, грозящую России и всему славянству со стороны Германии, разоблачала немецкие «культуртрегерские» замыслы, Drang nach Osten

[24]

[Поход на Восток (нем.). — Ред.]

, и проводила ту мысль, что «восточной политике Германии» должна быть противопоставлена во внутренней политике России не система обрусения, а система благожелательного отношения к национально-культурным стремлениям всех народностей, населяющих Россию, и прежде всего — тех, которые граничат с Германией и Австро-Венгрией. Статья производила впечатление очень серьезного научно-публицистического трактата, написанного знатоком дела.

Два года спустя, уже в Одессе, мне стало известно, что автора статьи зовут Михаил Петрович Драгоманов, что он — доцент Киевского университета по кафедре общей истории и в то же время видный деятель «украйнофильства», один из лидеров Киевской Громады.

В 1875–1876 годах имя Драгоманова в украйнофильских кругах стало чрезвычайно популярно, наряду с именем Владимира Бонифатиевича Антоновича. А когда, в 1876 году, Драгоманов, по высочайшему повелению, был лишен кафедры («по 3-му пункту») и эмигрировал, он сделался кумиром левой украинской молодежи. От него ждали «нового слова» и не сомневались, что он, так или иначе, оживит и двинет вперед дело возрождения украинской национальности — в связи с общим, всероссийским освободительным движением.

Следя за его литературной деятельностью (статьи в «Вестнике Европы», статьи на украинском языке, напечатанные в Галиции, позже политические брошюры, изданные в Женеве), я стал горячим его поклонником и приверженцем. Осенью 1876 года, незадолго до своего отъезда за границу, он приехал в Одессу с специальной целью лично познакомиться с деятелями Одесской Громады. Живо помню те чувства нетерпеливого ожидания и восторженного любопытства, с какими одесские громадяне, в особенности младшие, тогда еще студенты, готовились к встрече признанного «вождя», на которого возлагалось столько надежд. Я лично всецело разделял эти чувства.

— Какой он «собою»? Как говорит? Как Л. А. Смоленский, наш «батько» и «лидер», или как-нибудь иначе? Какие у него глаза? Что скажет он по тому или другому вопросу? Каковы его ближайшие планы? — и т. д. и т. д.

И когда он наконец явился, мы смотрели на него и слушали его речи с затаенным восторгом, примерно так, как Наталья и Басистов слушали Рудина…

Но всего менее походил М. П. Драгоманов на Рудина, — не походил он и на Л. А. Смоленского… Ни горячих слов, ни жгучих лозунгов, ни пылких речей мы не услышали. Он говорил много и о многом, но без пафоса, без гражданской слезы, без скорби, без негодования. Перед нами был человек живой, веселый, жизнерадостный и необыкновенно привлекательный своею простотой и отсутствием претензий на роль «пророка» и «вождя». Сразу бросалось в глаза другое: живой ум, ясность мысли, огромный здравый смысл, добродушный юмор и невысказываемая, но как бы самоочевидная глубоко моральная сила души.

Он оказался человеком требовательным и настойчивым, но только его требования были более чем умеренные, — они были минимальные. Ни о каких жертвах, ни о каком долге перед народом, ни о каких подвигах не было и речи. А было вот что: надо внести свою лепту в дело развития украинского самосознания, которое следует очистить от консервативных и романтических элементов; надлежит связать украинское движение умов в России, — идти об руку с либералами-демократами, как Стасюлевич, Арсеньев, Пыпин, с радикалами (социалистами), как Михайловский и другие, а главное — возможно усерднее работать над созданием украинской просветительной и освободительной литературы. «Пишите статьи, брошюры, книги, — говорил нам Драгоманов, — чтобы написать хорошую популярную статью по тому или другому, вопросу (например, литературному, экономическому, политическому), вовсе нет надобности быть призванным писателем: для этого достаточно быть просто образованным человеком со смыслом в голове…» И я помню, как на собрании у Л. А. Смоленского Драгоманов поставил вопрос

4

ребром:

кто о чем и в какой срок напишет?

Почти все с живостью откликнулись и разобрали темы, кто по истории, кто по экономическим вопросам, кто по литературе и т. д. Я сказал, что напишу о русских религиозных сектах. Напоследок Л. А. Смоленский обратился к своей супруге: «А ты, Леночка, возьмешься написать о чем-нибудь?» Елена Самойловна Смоленская, женщина с большим умом, по преимуществу критическим и скептическим, ответила так: «Ничего написать я не берусь; но я возьму на себя другую задачу, очень легкую: я обещаюсь, прочитать все, что вы напишете, — я уверена, что на это уйдет очень мало времени…» Это саркастическое заявление чрезвычайно понравилось Драгоманову. Он расхохотался своим веселым смехом, — а потом, два года спустя, в Женеве, юмористически вспоминал об этом эпизоде, ибо, как и следовало ожидать, ничего мы не написали и Елене Самойловне так и не пришлось читать наших- произведений на украинском языке…

В 1877 году летом я уехал за границу и на первое время поселился в Праге, предполагая заняться славянской филологией. Время было каникулярное, до начала занятий в университете было еще далеко, знакомых не было, кроме двух-трех. Я затосковал и решил съездить в Женеву к Драгоманову.

Будучи лично незнаком с ним (одесское знакомство с ним в Громаде было, так сказать, коллективное, а не индивидуальное), я, при моей застенчивости и неуверенности в себе, едва ли отважился бы на этот шаг, если бы не знал, что там же, в Женеве, и, по-видимому, у самого Драгоманова в доме живет мой товарищ по университету и по Громаде и приятель Феофан Александрович Василевский. Я написал ему о своем желании приехать и представиться Михаилу Петровичу.