Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 12 из 108

. Там же (апрель) была напечатана и другая моя статья — «Культурные пионеры» (о сектантстве), довольно слабая, на что и указал мне тогда же М. П. Драгоманов, упрекнув меня за то, что я своевременно не обратился к нему за справками по литературе вопроса (дело шло не о русских сектах, а о катарах, альбигойцах и богумилах). Этими двумя статьями я впервые вступил «на оный путь, журнальный путь»… Живо помню чувство восторга, меня обуявшее при виде моих статей в печати и моей подписи под ними. Давнишняя мечта о литературной деятельности, наконец, осуществлялась; близка была к осуществлению и мечта об ученой деятельности. В этой последней я почти не сомневался, зная, что раньше или позже я настолько овладею избранной специальностью, что буду в состоянии выдержать экзамен на магистра и написать диссертацию. С этим делом я не спешил, не забегал вперед и даже не готовился к предстоящему экзамену по определенной программе. Другое дело — литература. Мне казалось, что уж давно пора мне выступить в печати… В противоречие этому стремлению возникало у меня смутное чувство, внушавшее мне, что я еще не готов для литературной деятельности и что настоящих «своих слов» у меня еще нет. Но я не внимал этому голосу и продолжал писать статьи, которые благосклонно принимались редакцией «Слова» (Д. А. Коробчевский и Гольдсмит, потом П. В. Засодимский), находили своих читателей и вызывали во мне иллюзию, будто я — уже писатель.

По возвращении в Россию я получил приват-доцентуру в Одесском (Новороссийском) университете и в то же время стал искать литературной работы. Такая нашлась в газете «Одесские новости», издававшейся тогда Алексеем Ивановичем Черепенниковым. Я писал еженедельно фельетоны на разные темы. Статьи были сплошь «психологические», с легким налетом философского раздумья.

В 1888 году, после недолгой профессуры в Казани, я перешел в Харьковский университет, где и протекла большая часть (семнадцать лет) моей профессорской деятельности. Занятия наукой шли своим порядком, литературная работа по-прежнему выражалась в форме газетных статей (в «Харьковских губернских ведомостях», под редакцией А. Я. Ефимовича). На сей раз фельетоны были по преимуществу литературные, критические.

Если собрать мои одесские и харьковские газетные статьи, то вышло бы тома четыре. Но я не переиздаю их. Лишь одна из них удостоилась попасть в Собрание моих сочинений («Идея бесконечного в науке и искусстве» — Собр. соч., т. VI)

20

.

Всей этой моей литературной деятельности в Одессе и в Харькове, за время 1885–1893 годов я подвел бы такой итог: она свидетельствует, что автор преисполнен возвышенных чувств, чтит науку, философию и искусство, уважает религию, любит человечество, исповедует культ гуманности, свободы и справедливости и умеет излагать свои мысли в литературной форме. Вот и все!

Но вот наконец подошла памятная мне дата 1892–1893 годов, когда обнаружилось и выяснилось то, что до тех пор так медленно, годами, созревало во мне: я уразумел,

над чем

именно и

как

должен я, по коренным свойствам моего ума,

работать

в сфере науки и

о чем

именно и

как

писать для широкой публики и для подрастающего поколения в журналах. Я нашел

свое место

в науке и литературе, добрался до

своих слов.

Я уразумел, что в области науки мне следует заняться вопросами

психологии языка, мысли

и

творчества

и, в связи с этим, обратиться к изучению

эволюции синтаксических форм языка.

Я сознал, что в литературе мне надлежит приняться за

психологическое исследование творчества

и

творений великих писателей-художников

и

поэтов-лириков, преимущественно русских.

Мне было тогда сорок лет. Впереди предстояло еще много времени и много труда. И я бодро и уверенно принялся за работу.

6. Свое место, свои слова

Эта эпоха самостоятельной научной и литературной работы начиналась прологом моего общения с А. А. Потебней и с изучения его трудов по теории и эволюции языка.

В 1889–1890 академическом году я посещал его лекции по синтаксису и по теории словесности. Эти лекции произвели на меня глубокое впечатление. Бывая у него в доме, я жадно ловил каждое его слово, и впервые становилось понятно мне различие между обаянием силы и глубины большого ума, с одной стороны, и очарованием силы и глубины ума

гениального

— с другой.

К великому моему горю, мое общение с Александром Афанасьевичем было слишком кратковременным. Он тяжко заболел, поехал лечиться за границу и, вернувшись без поправки, скончался в декабре 1891 года.

Я принялся за основательное изучение его работ по философии и психологии языка и по синтаксису («Мысль и язык», «Из записок по русской грамматике»). Я усвоил основные научные идеи и метод великого ученого — и решил попробовать свои силы над разработкой вопросов исторического и сравнительного синтаксиса в том же духе и направлении. И я углубился в тексты мне доступные (санскритские, греческие, церковнославянские и древнееврейские). Чувствуя пробелы в своей эрудиции, я принялся за готский язык, которым раньше не занимался. В то же время я уделял немало времени вопросам психологии языка (Вильгельм Гумбольдт, Штейнталь, Герман Пауль и другие, с сочинениями которых я был знаком раньше, но теперь пришлось изучать их, так сказать, по новой программе). Результатом таких занятий были статьи: 1) «А. А. Потебня как языковед-мыслитель» (в «Киевской старине» 1893 г. — популярное изложение важнейших идей и открытий Потебни, без каких-либо добавлений от себя), 2) самостоятельная популярная статья об отношениях языка к художественным процессам мысли (в «Северном вестнике» 1893 г., потом — брошюрка, под заглавием «Язык и искусство»), 3) статья в «Русской мысли» 1896 года

2l