Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 11 из 108

, под руководством выдающегося санскритолога-ведаиста Abel Bergaigne), а параллельно занимался, конечно, и классическим санскритом; но вместе с тем много времени уделял я Зенд-Авесте

16

(под руководством высокодаровитого ориенталиста-ираниста James Darmesteter) и принялся также за древнееврейский. Этот материал языков и текстов являлся для меня исходным пунктом для постановки заманчивых вопросов генезиса и развития религии, мифа, культуры. Я уже тогда стоял на эволюционной точке зрения (по Спенсеру, Тейлору и др.). Очень интересовали меня как общие, так и частные вопросы социально-психологического порядка, в особенности в области религиозных верований, культа и мифа в их древнейших и наиболее архаических формах.

Еще не имея достаточной психологической подготовки и не ставя сознательно задач психологического изучения, я уже был по-своему, так или иначе «психологом». Меня привлекало не столько самое содержание верований и мифов, как факта, сколько психология этого факта. Бессознательно, ощупью, я, изучая тексты, роясь в словарях, подвигался вперед в направлении к тому «психологизму», который позже, в конце 80-х годов, проявился уже сознательно, как особый метод и как цель изучения, причем меня как-то сразу потянуло от здоровых процессов психики к болезненным, от психологии к психопатологии. Мне смутно мерещилась идея, которая потом стала вполне определенной и ясной, — что именно здесь,

как в нормальных, так в особенности в анормальных явлениях духа,

скрывается ключ к загадке всемирно-исторической эволюции человечества вообще, ее начальных фазисов в частности. Это отчасти (и наивно) отразилось уже на первой моей ученой книге (несвободной от крупных недостатков и досадных ошибок), в мудреном заглавии которой я (как это нередко случается с неофитами науки) хотел сжато выразить замысел и идею предпринятого труда («Опыт изучения вакхических культов индоевропейской древности в связи с ролью экстаза на ранних ступенях развития общественности. I. Культ божества „Soma“ у древних индусов, в эпоху Вед» (!). 1884 г.). Идея была такая:

ритм,

присущий языку и выражающийся с наибольшею силою в стихе и пении (которые, на разных ступенях развития, преобладают над обыденной — «прозаической» — речью), должен был действовать на младенческую психику первобытного человечества возбуждающим, экстатическим образом, он явился стимулом мысли и творчества. Открытие опьяняющих напитков, относящееся к глубокой доисторической древности, дало людям другое средство психического подъема, далеко не безвредное, но зато действовавшее с чрезвычайною, волшебною силою. Язык (речь — пение) и опьяняющий напиток были обоготворены и стали предметом культа, как это случилось и с огнем, открытие которого, предшествовавшее открытию опьяняющих напитков, было отправной точкою человеческой культуры. В древних религиях и мифах должны (гадал я) скрываться отголоски или воспоминания о творческой роли экстаза, вызываемого как ритмом языка, так и действием опьяняющего напитка на ранних ступенях развития общественности. Замысел труда сводился к тому, чтобы собрать и исследовать эти отголоски или воспоминания, дошедшие до нас в так называемых «вакхических культах» древности, каковы культы божеств

Soma

— у индусов,

Haoma

— у древних иранцев,

Диониса —

у греков, и таким образом подслушать шепот времен первобытных… Задача, по существу, была социально-психологическая, и для нее, кроме достаточных познаний в сравнительном языковедении, сравнительной мифологии, истории религий, каких у меня тогда не было, требовалось еще одно, чего у меня тогда и не могло быть, а именно умение

орудовать психологическим анализом,

приобретаемое лишь постепенно вместе с ростом собственной души, с практикою многолетней вдумчивости…

Так в то время (конец 70-х и начало 80-х годов) складывались мои научные интересы; глубокая древность — археология мифа и религиозных культов была излюбленным предметом моих занятий. А «жизнь» влекла к современным вопросам социализма, политики, национального развития. В 1877–1878 годах я провел несколько месяцев в обществе М. П. Драгоманова (в Женеве) и стал горячим приверженцем его политических, социальных и литературных воззрений. Я читал и перечитывал его политические брошюры на общерусском языке и его украинские статьи в «Громаде», которая издавалась в Женеве под его редакцией

17

. Захотелось мне и самому попробовать изложить свои «взгляд и нечто», и я издал брошюрку «Записки южно-русского социалиста» (1877), удостоившуюся одобрения Драгоманова, но вызвавшую некоторые возражения со стороны русских эмигрантов за несправедливую, по их мнению, критику революционного движения того времени. Помнится, кое-какие оговорки пришлось мне сделать. С другой стороны, резкий (кажется, даже ругательный) отзыв был напечатан в «Набате», органе так называемых «якобинцев» (П. Ткачев, Турский и др.)

18

, о программе которых я отзывался в брошюре весьма неуважительно.

Поселившись в 1878 году в Париже и наладив свои занятия в Ecole des hautes études, я уделял часть времени литературным опытам. Еще раньше, живя в Праге, я написал популярную статью по общему языкознанию (изложение идей Лазаря Гейгера, по его знаменитой книге «Ursprung und Entwicklung der menschlichen Sprache und Vernunft»). Статья появилась в журнале «Слово» (март 1878 г.)

19