Страница 105 из 108
Когда дело доходило до этих пределов, речь Потебни превращалась в захватывающую импровизацию великого художника слова. Это были так называемые «лирические места» лекций Потебни, как шутя выражались очарованные слушатели. Такие «лирические места» я помню и на лекциях, и в разговоре в его кабинете или за чайным столом.
Однажды после лекции он с какою-то трогательною наивностью спросил меня: «Что же вы мне скажете по поводу лекции?» Я только развел руками и прошептал: «Что я могу?» Он, очевидно, хотел узнать мое мнение по существу разбиравшихся на лекции вопросов, а я мог выразить только восхищение, и если бы я его выразил, то вышли бы банальные похвалы, ему не нужные. Мое «мнение»? Сказать разве, что никаких «мнений» сейчас у меня нет, а есть только одно: впервые понял я, что такое настоящее — высшего порядка — творчество ученой мысли, живьем обнаруживающееся тут же, на кафедре. Но ведь нельзя же говорить ему такие вещи в глаза…
Я сказал выше, что его лекторская манера мало чем отличалась от его разговорной речи. Теперь добавлю, что нередко она просто переходила в настоящую беседу. И однажды, по этому поводу, он сказал мне: «Знаете ли, я все больше убеждаюсь, что пора нам, профессорам, почаще переходить от монолога, с поучительно поднятым указательным перстом, к простому диалогу, к живому обмену мысли со слушателями…»
Творческая работа ума не всегда возможна, — и вдохновение не всегда наготове. Выпадали дни, когда Александр Афанасьевич, в это время вообще хворавший, бывал «не в ударе». Однажды, к моему огорчению, он отменил очередную лекцию по теории словесности и заявил слушателям: «Сегодня будем читать тексты и займемся синтаксическим разбором». После лекции он сказал мне: «Знаете, почему я отменил лекцию? Я сегодня не в ударе — нет вдохновения…» Я хорошо помню, что слово «вдохновение» он произнес без оттенка иронии и не в смысле «расположения», а как точный термин, обозначающий творческую работу мысли, сопряженную с действием ученого воображения, — ту вдохновенную работу, которую «старый профессор» в «Скучной истории» Чехова характеризует словами: «Я знаю, о чем я буду говорить, но не знаю, что я буду говорить».
От студентов, для которых его курс был обязателен, Александр Афанасьевич требовал одного:
понимания.
Заучиванию фактического материала он не придавал никакой цены. Однажды при мне он сказал студентам: «Я привожу довольно много примеров — выписок из старых русских памятников, но ведь я сам всех их наизусть не помню; будет достаточно, если вы запомните два-три; но вы должны хорошо понять смысл синтаксических форм старого языка, как показателей его эволюции». К студентам, которые понимали, он относился с сердечным расположением и не скупился на поощрения и похвалы. При мне его аудитория состояла из понимающих, и я, между прочим, припоминаю его хвалебные отзывы о В. И. Харциеве, тогда студенте 4-го курса. Это был его последний любимый ученик, постигавший его мысль в ее тонких изгибах. И ученик воздал должное памяти учителя, положив много кропотливого труда на приведение в порядок посмертных, черновых рукописей Потебни по синтаксису и теории словесности: второй том «Записок по русской грамматике» и «Записки по теории словесности» могли быть изданы только благодаря знаниям и трудолюбию В. И. Харциева. Первым же по времени любимым учеником Потебни был, если не ошибаюсь, Александр Попов, умерший в самом начале своей блестяще начатой ученой деятельности, кажется, в 1880 году. В «Критическом обозрении» (M. M. Ковалевского) Потебня почтил память своего ученика сжатым некрологом, заключительная строка которого гласила так: «Ему предстояла блестящая ученая карьера, может быть слава…» Как-то зашла речь о тогдашнем попечителе Харьковского учебного округа, военном генерале Максимовском, который был значительно лучше других попечителей. Надо заметить, что Александр Афанасьевич систематически и даже демонстративно избегал всякого общения с предержащими властями вообще, а с попечителями в частности. Он сказал: «Генерал Максимовский был единственный попечитель, к которому мне пришлось обратиться: после смерти Попова его семья осталась без средств, — я отправился к попечителю с просьбою выдать вдове покойного пособие из средств округа. И что же? Генерал отнесся к моему ходатайству с полным вниманием: пособие было выдано. А я, признаться, не очень-то надеялся…»
Меня интересовало, как относился Александр Афанасьевич к студентам, которые
не понимали,
а только, с большим или меньшим усердием,
заучивали.
По-видимому, он их презирал и иногда не мог удержаться от выражения этого чувства. В университете, задача которого научно воспитывать и изощрять умы, не должно быть места тупости, глупости, невежеству и умственной спячке. Филологический факультет не будет на высоте своего общественного служения, если станет выпускать плохих, невежественных преподавателей. Исходя из таких предпосылок, Потебня был в прежнее время (как мне говорили) очень строг на экзаменах и «резал» беспощадно — за недомыслие, за непонимание. Мой коллега и друг, покойный Сергей Викторович Соловьев, тогда приват-доцент по кафедре иностранных литератур, однажды сказал мне: «Александр Афанасьевич был грозою студентов, и я сам шел на его экзамен с великим страхом и трепетом…» А другой коллега рассказывал мне случай, когда Потебня ошеломил студента, изрекавшего на экзамене невообразимую чепуху, такой репликой: «Если вам случится кому-нибудь рассказать вот то, что вы сейчас излагаете, то, пожалуйста, не говорите, что так учил вас Потебня, потому что тот подумает, что Потебня дурак». Одному молодому человеку, уже окончившему курс, пришлось, не знаю на каком основании, подвергнуться, не в урочное время, а в порядке спешности, дополнительному экзамену по моему предмету (по сравнительной грамматике индоевропейских языков). Экзамен был назначен перед заседанием факультета, когда профессора уже подходили и усаживались. Я усадил молодого человека на другом конце стола и, сев возле него, стал «экзаменовать», предлагая элементарнейшие вопросы. Он ничего не знал и все путал. Я объяснил ему суть дела по заданным вопросам и отпустил с миром, поставив «удовлетворительно». Возвращаясь на свое место, я встретил вопросительно-иронический взгляд Потебни. «Невинен?» — бросил он мне отрывисто и саркастически. «Невинен», — ответил я со вздохом.