Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 104 из 108

протест всесторонний, идущий вглубь и вширь: против политической и общественной реакции, против человеческой дряблости и пошлости, порчи нравов, невежества, мракобесия, лицемерия, глупости… Передо мною очерчивалась морально-нормативная натура огромной силы, уравновешивающая огромную силу творческого ума. Говоря терминами Канта, «практический разум» (мораль) Потебни сливался в одно гармоническое целое с его «теоретическим» разумом. Разум казался глубоко моральным, а мораль высокоразумной. В сиянии этого психического синтеза чарующе выступал образ необыкновенной духовной красоты, наглядно олицетворявшейся в благородной красоте внешности.

Так я «чувствовал» А. А. Потебню. Так «чувствовали» его и все, кто его знал и кто был способен «почувствовать» интеллектуально-моральную силу и гармонию его души. И у меня, как и у других, в отношении к этому человеку как-то само собою сложилось внутреннее, безотчетное убеждение в том, что те обыкновенные чувства уважения, удивления, симпатии, приверженности и т. п., какие мы питаем к людям,

в обычном смысле

выдающимся, одаренным высокими, но не так уж редко встречающимися качествами ума и души, для Потебни должны быть признаны совершенно недостаточными:

он был выше всего этого.

Упомянутые чувства уважения, симпатии и т. д. нейтрализовались, распускались в каком-то другом, особенном чувстве, какого не может вызвать в нас самый выдающийся, самый обаятельный «обыкновенный смертный». В Потебне чувствовался

смертный необыкновенный.

И в связи с этим у всех его «чувствовавших» как-то сразу возникало странное, парадоксальное самочувствие —

простоты

и

легкости

в общении с ним, вроде того, какое мы испытываем в «общении» с великими людьми, отошедшими в вечность и вечно живыми в их творениях. Нам «легко» с ними, — мы их не сравниваем с собою, мы их только «принимаем» как факт особого порядка, как «явление чрезвычайное». Вот так и тут: при самой жизни Потебни мы «чувствовали» его не как человека, подлежащего сравнению и оценке, а именно как «явление чрезвычайное»

50

,— и в общении с ним всем нам было как-то особенно хорошо, по-особенному отрадно, «легко» и «просто», не так легко и просто, как с «своим братом», а так, например, как с Кантом, Гете, Пушкиным… Не умею лучше выразиться, но уверен, что все лично знавшие Потебню поймут мою мысль.

Возвращаюсь к хронологическому порядку изложения.

Получив степень магистра, я все еще оставался в положении приват-доцента Новороссийского университета; и только через два года (1887 г.), защитив докторскую диссертацию («К истории культа огня у индусов в эпоху Вед»), я наконец мог получить штатное место; меня назначили в Казань — экстраординарным профессором. Пробыл я там всего один академический год (1887/88), после чего получил профессуру в Харькове, где и протекла большая часть моей профессорской службы (1888–1905 гг.).

Устроившись в Харькове, я первым долгом стал посещать лекции Александра Афанасьевича — по «теории словесности» и отчасти по синтаксису русского языка

51

. За несколько месяцев перед тем в одной из книг «Русской мысли» была напечатана моя статья, представлявшая собою переработку моей вступительной лекции в Казанском университете

52

в статье шла речь о связи языка с мышлением вообще, с художественным — в частности. Это была давно уже облюбованная мною идея, восходящая, как известно, к Вильгельму Гумбольдту. В состав идеи входили у меня мысли о психологическом ритме, присущем языку и поэзии, и о «вдохновляющем» воздействии этого ритма на психику. В казанской вступительной лекции я старался дать сжатое изложение этой, психологической, теории языка, «прозы» и «поэзии». Помнится, лекция в общем понравилась коллегам, на ней присутствовавшим, и, между прочим, профессор философии и психологии покойный Смирнов сказал мне: «Это вы, батенька, хорошо придумали». По-видимому, понравилась статья и Александру Афанасьевичу, по крайней мере по идее. Он увидел, что я, не зная его исследований по теории языка и поэзии, по-своему, ощупью, как бы в тумане, подхожу к той самой постановке вопроса, которую он давно уже обосновал на фактах языка, мысли и поэзии. У меня это было смутное гадание, у него — прочное научное достижение. Воображаю, с какой улыбкой снисхождения он читал мою статью. Он мне сказал так: «Прочел вашу статью; но, знаете ли, вот уже несколько лет подряд я читаю курс по теории словесности, где идея, аналогичная вашей, проводится систематически и обосновывается на фактах языка и образного мышления…» Излишне пояснять, как был я заинтересован этим курсом. И когда я прослушал его, новый мир мне открылся… Я воспринял

научный метод

Потебни. А это было главное, без чего нельзя было приступить к самостоятельной работе в данной области.

Лекции Потебни произвели на меня глубокое впечатление — не только содержанием, но и способом изложения. Его манера изложения почти ничем не отличалась от его разговорной речи. Только лаконизм выражения нарушался необходимыми пояснениями и переходил в последовательное, но всегда сжатое развитие мысли. Он «читал», разумеется, не «по тетрадке». Да и обычное представление, связываемое с выражением «читать лекцию», к его лекторской манере не подходило. Он не «читал» лекцию даже в смысле свободного устного изложения, без «тетрадки»: он

мыслил вслух,

весь углубленный в творчество своей мысли, а слушатели не «учились», а присутствовали при этом творчестве, приобщаясь к нему, кто как мог и умел. Впрочем, тетрадка у него была, но она содержала в себе не лекцию и даже не конспект ее, а только — фактический материал, выписки из текстов, примеры.

Лекция была

свободной импровизацией на данную тему, заранее научно разработанную.

И было ясно, что для Потебни выражение «готовиться к лекции» означало лишь

подготовку к творчеству мысли на лекции.

Это творчество было частью повторением, частью продолжением его ученой работы. Однажды он сказал мне: «Я не читаю общих, элементарных, курсов; мои лекции — это всегда изложение моих специальных очередных исследований…» И действительно, Потебня на университетской кафедре был не столько «преподаватель своего предмета», сколько ученый исследователь и мыслитель, раскрывающий слушателям весь ход своей творческой мысли со всею роскошью анализа и синтеза и нередко возвышающийся до настоящего

вдохновения.