Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 23 из 37

Наверху, в углублении входа, нас поджидает утонувший в бархате Жюст и курит сигарету. Абель не видит его сурового, презрительного взгляда, это не важно, он предназначен мне. Мы переступаем порог и поворачиваемся к нему спиной. Я замечаю на миг, как он посылает нам вслед комический поцелуй. На улице холодно, открывается дверца машины, рука Абеля на моей пояснице, Садись, Аньес, пожалуйста, мне щиплет глаза, хотя никто здесь не курит, у меня не гнутся ноги, Садись, Аньес! Абель ублюдок, и мне хочется блевать.

В гостиничном номере Абель важная шишка теребит свои усы. Это он пахнет потом или место так воняет?

Его губы шевелятся, он болтает. Я его не слышу, хотя знаю, что он хочет сказать. Похоже, он обращается ко мне, но на самом деле говорит сам с собой. Он оправдывается, отпускает себе грех, который хочет совершить: он женат и дети есть (вот почему отель), но женат неудачно, он совсем не такой, как можно подумать, он тип искренний, добрый, щедрый, а жизнь так сложна. Он делает вид, будто забыл, почему я здесь, эта мразь делает вид, будто верит, что все это естественно, что таков мой собственный выбор. Ему невдомек, что таких свиней я знаю лучше, чем кто бы то ни было. Невдомек, что мне все известно о его непомерном тщеславии, о его похабных мыслях, невдомек, что еще совсем недавно я бы его на кусочки порезала.

Я тщетно пытаюсь его ненавидеть. Но во мне не осталось никакой эмоции, никакого чувства, мне нечего дать. Я пустая внутри. Абель делает круг по номеру, огромному и роскошному, это многозвездочный отель, повсюду стекло, ледяная башня, здесь теряются туристы, лифты, приглушенные звуки, люди в униформе, которые шепчут, опуская глаза, Абель рассказывает о своей жизни, расхаживая из угла в угол. Я стою в центре комнаты.

Между двумя лирическими фразами, двумя тирадами, Абель предлагает мне шампанского, поесть, чего бы я ни захотела, говорит, это волшебно: достаточно позвонить в обслуживание номеров на этаже. «Икры, Аньес?» Я по-прежнему стою в центре комнаты. Бретелька моего платья соскальзывает сама по себе, вот оно, волшебство. Мое платье само делает свою работу. Мое тело неподвижно, но платье соскальзывает. У меня между грудей черные потеки, тушь протекла досюда.

— Поговори со мной, — просит Абель. — Я так мало тебя знаю.

Мой позвоночник остается прямым и негнущимся, я голая, на мне только трусики и туфли — туфли — и волдыри, красные следы на ногах, боль.

— Я так не могу, — продолжает Абель, бросаясь на постель. — Тебе надо поговорить со мной. Сегодня вечером ты не сказала ни слова, я даже не слышал, как звучит твой голос. Ну, давай. Сделай над собой усилие.

Он нервничает. Хотя у него есть все, что надо, нагое тело, девица в чем мать родила, которая ни на что не жалуется, но нет, ошибочка, потому что он славный малый, чтобы у него встало, ему нужно кое-что другое, надо вложить сюда что-то свое, перепихон — ладно, согласен, но перепихон весьма возвышенный, сентиментальный перепихон.

Я стою посреди комнаты.

— Ты должна знать: Жюст сам мне это предложил. Я сказал, что нахожу тебя красивой и… вот. Он утверждает, что для тебя это не проблема.

«Красивой»? Конечно же, он не сказал «красивой». Наверняка сказал «аппетитной», но это всего лишь детали. Для кого-то, кто наделен состраданием, он почти жалок. Вытягивает руки перед собой, потом скрещивает их на груди, снова начинает ходить широкими шагами. Жалок или смешон — на выбор.

— Ты, наверное, думаешь, что я мерзавец.

Пожалуй, скорее все-таки смешон.

Небо за окном понемногу светлеет. Начинается рассвет, серый, туманный, уныние конца зимы. Я тяжелею, мои лодыжки болят, подламываются.

— Проклятье, — бормочет Абель. — Да шевельнись же ты, подвигайся, сделай хоть жест, это же не по-человечески, так долго оставаться без движения. Можно подумать, живой труп.

Он прерывается. Наверняка только что заметил, что я и впрямь ни жива ни мертва. Проводит себе рукой по лбу, подбирает с полу платье, протягивает мне. В первый раз после того, как я вошла в эту комнату, заглядывает мне в глаза. Края его век увлажняют слезы.

Жалок и смешон.

Он шмыгает носом, как мальчишка.

Мне плевать.

Я натягиваю платье и покидаю отель. Почти шесть часов утра. Дует сильный ветер, проникает в мое тело: я пустая внутри.

Перед моим домом две собаки дерутся из-за остатков мяса среди распотрошенных мусорных бачков. Я иду через раскиданные отбросы, рычание отскакивает от стен, собаки кусаются, вцепившись друг в друга, здоровенные зверюги, течет кровь, лай удаляется, хотя собаки все еще здесь, у моих ног, какой-то тип тоже здесь, видать, ранняя пташка, на другой стороне улицы, его голос вдалеке кричит, вопит, но я едва его слышу, только обрывки, из-за сильного ветра? Он машет руками, кричит: опасно, беги, собаки! По моим ногам течет кровь, мне горячо, кровь между моих ног, опасно, кричит тип, клыки вонзаются, рвут, сотрясают, собаки немые, мое тело из пластика, тип немой, ветер немой, мой мозг слабеет, ни жив ни мертв, разорванная радуга, перемолотая плоть, и потом, наконец, чернота.

Каталки снуют туда-сюда, лежащие трупы, белые маски, синие шапочки, руки в перчатках, склоненные лбы, заляпанные светом, больно, больно, вы меня видите? Слышите? Давайте, надо очнуться, откройте глаза, вы видите мою руку, мадемуазель? Белые простыни, синяя сорочка, голый живот, не оставляйте нас, слепой круг, несчастный случай, жажда.

Можно ли убить что-то уже мертвое?

Я утопала в глубокой пустоте. Антуан казался встревоженным и беспрестанно спрашивал медсестру: «Она слышит? Ей лучше? Когда она сможет нас узнавать?»

Было так трудно открыть рот.

Медсестра наклонилась: «Мадемуазель?»

Антуан вился вокруг моей койки, словно бабочка вокруг лампочки. Франсуа сидел в единственном кресле палаты. Медсестра выглядела усталой, осунувшееся лицо, Антуан постарел, в волосах полно седины, шторы задернуты, это ночь? Почему надо все время дышать и отвечать? Почему они все здесь? Почему колышутся в воздухе? Это еще жизнь, или уже жизнь после жизни? Почему чернота исчезла? Зачем надо было жить?

Пляж, кемпинг, автотрейлеры и гнущиеся камыши. Ветер, песок в глазах. Грязные волосы, солнце, холод.

— Аньес, Аньес…

Он оставляет фразу незаконченной, вздыхает, потом уходит. Франсуа встает, подходит к койке, берет мою руку и в свой черед исчезает. Медсестра ставит поднос на стол:

— Я вас покормлю обедом, мадемуазель.

У меня болит горло, почему я должна страдать?