Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 14 из 37

Шесть недель назад я лучше обуздывала свой гнев. Но позволила ему высказаться. Думала о своем детстве. Я все еще была готова многое терпеть в память о прошлом. Живо вспоминала, как Антуан всегда был готов вмешаться и вмешивался, когда меня заносило в лицее, дома, везде, где жизнь навязывала мне существование. Антуан всегда был рядом, чтобы отвлечь огонь на себя, прикрыть, оправдать мое молчание и мое поведение.

Шесть недель назад. Но сегодня все изменилось. «Этот Жюст», — бросил он снисходительным тоном. Мне это не нравится. И мы уже не в лицее. Я уже не терплю его манеру вечно стоять у меня за спиной, выносить суждения. Не выношу, и все тут.

— Тебя-то это каким боком касается? — говорю я язвительно. — Тебя смущает, что я счастлива? Я не собираюсь перед тобой отчитываться. И я ничего тебе не должна. То, что ты делал для меня или не делал, все в прошлом, это твоя проблема. Больше не лезь в мою жизнь: я сама могу с ней разобраться, ты в курсе?

Он вздрагивает.

— На что ты намекаешь?

Он изменился в лице — какое-то незнакомое мне выражение.

— Уточни-ка свои намеки, — продолжает он. — Давай, я тебя слушаю. В любом случае надо же было…

Антуан уже не говорит. Он лает, рычит. Глаза блестят, массивный силуэт содрогается, он выкручивает себе руки. Ему явно не сидится на месте.

— Я ведь знал, — бормочет он. — Надо же было такому случиться. Вот дерьмо.

Он твердит слова, смысла которых я совершенно не понимаю: помочь, платить, несчастье, ошибка. Бьет по столу кулаком, ерошит пятерней и без того взъерошенные волосы. Я к такому не готовилась: вижу такой припадок впервые. Все это очень некстати, я еще толком не проснулась. Неужели он притащился сюда, чтобы портить мне жизнь? Подстерегаю возвращение Франсуа, но тот, похоже, решил обосноваться в туалете надолго. Антуан умолкает. Потом заказывает себе кофе, выпивает чашку одним духом, кусает себе щеки изнутри. Он мне даже не внушает жалости, попросту хочется влепить ему затрещину.

— Ты меня достал, — говорю я. — Хуже клизмы. Несешь полную околесицу, тебе же срочно лечиться надо.

Едва я заканчиваю свою фразу, как появляется беспричинно веселый Франсуа.

— Там под землей такая жизнь кипит! — объявляет он, хватая свой стул. — С ума сойти, как у этих людей развит стадный инстинкт. Настоящие клоны, постоянно заняты тем, чтобы копировать друг друга. Все расписано как по нотам, на одних и тех же часах, в том числе чтобы отлить. И при этом некоторые из нас еще настолько глупы, что верят, будто свободны — какой великолепный обман!

Он осекается, встретившись взглядом с Антуаном. Тот встает, бросив купюру на стол.

— Пошли.

— Да, валите-ка отсюда, любезные дальнобойщики. Отправляйтесь со своими проповедями в Польшу или куда там еще! А мне и так хорошо в своей постели.

Мы оба пристально глядим друг на друга несколько мгновений. Потом взгляд Антуана утыкается в пол. Он направляется к выходу из бара, но застревает на пороге. Наверняка собирается что-то сказать, я в этом уверена. Что-то вертится у него на языке, он краснеет, я готовлюсь к залпу, жду, даже надеюсь. Ну давай, выдай, что там у тебя накипело на сердце, я вооружена, я сильна, у меня есть чем ответить. Мой ответ на все, мой секретный удар шпагой — это Жюст. Так что давай, выкладывай!

Мы стоим друг против друга, он выше меня на добрую голову, но из нас двоих именно я его подавляю. Франсуа отступает на шаг, ошеломленный этой непредвиденной психодрамой. Когда же наконец Антуан поворачивается и переступает порог кафе, я не могу удержаться и бросаю ему вослед последнее напутствие:

— А главное — забудь меня!

Он вздрагивает и останавливается. Но Франсуа берет его за плечо и выталкивает наружу.

Сквозь стекла я вижу, как Антуан бьет ногой по выставленным мусорным бачкам.

«Этот Жюст все еще при тебе?» — спросил Антуан. Вопрос в сущности был не так уж глуп. Да, Жюст все еще при мне, но какой Жюст? Начав позировать для фотографов, он уже перестал быть тем же самым. Потерял свою серьезность, взрывался по пустякам, упивался своей радостью жизни. Я знала его, когда он сторонился людей, читал, ходил боксировать в спортзал. Боксом вообще-то он уже совсем перестал заниматься из-за нехватки времени. Теперь часами висел на телефоне, назначал встречи, обменивался мнениями насчет то одних, то других модных местечек, насчет того, что было у всех на слуху и на языке. Мне не нравилась эта эволюция: на мой взгляд, он слишком уж легко поддавался чужому влиянию. Я сожалела о Жюсте, замкнувшемся в нашей с ним сфере, где я была для него, а он для меня. Тем не менее имелись и смягчающие обстоятельства. Он покинул свое одинокое детство закомплексованным и без средств. Так что его завороженность этим новым миром была вполне логичной, хотя и наверняка недолговечной. Скоро он прекратит это нескончаемое самолюбование перед зеркалом (Аньес, нам надо купить что-нибудь другое, это зеркало такое крошечное, в нем совсем ничего не видно, давай, займись этим, раз уж все равно не работаешь!). Он вернется к главному.

Но был еще Абель, таскавший его за собой до конца ночи. Этот чудесный, фантастический Абель, которого хвалили все, кроме меня. Невероятная личность, по утверждениям Жюста. Абель на обложках популярных журналов, Абель, которого все любят, знают и восхищаются, Абель — важная шишка — избрал его, посвятил в рыцари. Я попыталась было раскрыть ему глаза, изобличить эту очевидную попытку совращения, согласной жертвой которого он стал.

— Ты ошибаешься, Аньес. Абель свободный, сильный. Подумай, что в этом городе, где на меня все еще оборачиваются, когда я прохожу мимо, потому что я черный, Абель меня водит повсюду и везде представляет как своего друга, своего брата!

О да, Абель всюду таскал его за собой. Должно быть, считал, что иметь другом чернокожего экзотично и неплохо для имиджа, это ведь доказательство оригинальности. По окончании радиопередачи они отправлялись по ночным клубам, по барам, много пили. Жюст возвращался без сил, ложился, сближался со мной все реже — но все так же хорошо, — извиняясь, когда падал в изнеможении, а иногда не извиняясь, поскольку был слишком пьян, впрочем, все чаще и чаще, но, что бы ни случилось, лучился своим существом и заливал комнату теплым светом.