Страница 11 из 91
«Сердечко»
Даша
Сегодня ночью я так и не смогла заснуть. Ворочаясь из стороны в сторону, я терла глаза, дышала до десяти, считала овец и даже попыталась включить документалку про физику, на которой раньше всегда засыпала — ноль. Никакой реакции. Я будто бы не могла найти себе места, встала с постели, смотрела в окно, глядя на затянутый тучами горизонт над Финским заливом — и дышать становилось еще сложнее. Внутри меня ворочалась и шипела непонятная субстанция, с которой раньше я никогда не была лично знакома. Мне даже определение ей подобрать сложно, но если кому-то интересно — это похоже на чувство абсолютного полета. В плохом смысле. Это так, будто ты падаешь, цепляясь за воздух, но проваливаешься лишь глубже. Собственно, потому, что цепляешься за воздух.
Из головы не шел последний разговор с мужем. Я анализировала, перекручивала его слова. Странная просьба резонировала: я хочу, чтобы ты приехала. Слава никогда раньше не просил меня приехать. Так. Он просил сопровождать на какой-нибудь вечер, просил быть вежливой, улыбчивой и приветливой. Обаятельной. Просил шутить, если того потребует ситуация, но в основном просил смягчить деловой ужин. Да, такое было! И не раз. Он выстраивал бизнес с нуля, вложив деньги от дедушкиной квартиры, и естественно, на этом пути было многое. Включая и выделяя прогиб во всех возможных местах — но это нормально. Быть стальным может себе позволить исключительно тот, кто родился с платиновой ложкой во рту и подгузниках от Шанель на заднице. Мы — мимо. Я из относительно бедной семьи, у Славы родителей вообще не было. Нет, они у него, разумеется, были. Когда-то. Но отец однажды «вышел за сигаретами» и не вернулся, а мать… ну что ж. Мать сначала много плакала, закатывая бабушке Славы истерики, ну а дальше собралась и умотала в Польшу. Там вышла замуж за мелкого предпринимателя, владельца трех небольших магазинов цветов. Кажется, родила дочку — но это не точно. История о ее судьбе умалчивает. Слава рассказывал, что она звонила поначалу, а потом тоже пропала. У него остались только бабушка и дед. Потом не стало и их. Дедушка ушел первым, я его даже не застала. Бабушка умерла через десять лет — мы со Славой тогда только начали встречаться. Наши отношения с самого начала пережили серьезный удар, когда через месяц после нашей первой ночевки в его квартире, она умерла. Было очень тяжело, и я много плакала. Терялась. Не знала, как помочь — Славу как подменили. У него в целом не совсем простой характер, до чего я дошла почти сразу же. За красивой улыбкой и ямочками скрывались серьезные провалы и приступы агрессии. Когда он привел меня к себе, его бабушка наутро предложила мне приготовить блинчики и очень удивилась, осознав, что я умею делать и первое, и второе, и компот. Я помню, как она ласково сжала мои руки, посадила за стол и тихо прошептала:
— Ты не бросай его, Даш, хорошо? Он… может быть Маугли у меня, но душа у него большая. И она вся твоя.
Я и не бросала. Та клятва не связала меня по рукам и ногам, конечно — бред. Я сама хотела быть рядом с ним, вытаскивать, помогать. Он в меня проник еще в кинотеатре, закрепился в душе, словно меня молнией шарахнуло, так что я всего этого сама хотела. Быть рядом с ним… все, что мне было нужно.
И какого черта тогда?!..
Такая простая мысль посетила меня, когда небо над Питером уже достаточно посветлело. Оно, разумеется, и не темнело вовсе — Белые ночи все-таки, — но все-таки сумку я собирала уже при первых лучах солнца.
Что. Я. Творю.
По голосу понятно, что дело серьезное. Я могу себя легко оправдать, конечно, бросив что-то небрежное вроде «он должен был вернуться сегодня! Что могло пойти не так?!»…однако Слава никогда не попросил бы меня о помощи, будь все «так». Тогда какая на хрен работа?! Я еду! Я должна быть рядом с ним.
Наверное, что-то пошло не так…
Я закусываю губу и бросаю взгляд на чехол, в котором храню одно из вечерних платьев. Не понимаю, может ли оно мне понадобится? Ладно, не буду брать. Или взять?.. ай, плевать! Возьму. Все равно еду на машине. Если что, всегда можно оставить его в салоне.
Собрав сумку, я ставлю ее рядом с тумбой под телевизор, а сама иду в сторону кухни. Из комнаты Вани раздаются копошения: проснулся, это хорошо. Быстренько грею кашу, сваренную с вечера, раскладываю ее по тарелкам. Как раз в этот момент из комнаты вываливается сын, шаркая ногами, идет в прихожую. Что-то тяжелое опускается на пол: наверно, его сумка.
— Ма, а можно я возьму вот эту пасту? — Ваня останавливается в дверях кухни с тюбиком пасты со вкусом апельсина.
Бросаю на него взгляд, тихо усмехаюсь и снова отворачиваюсь.
— Нет, нельзя. Вань! Что за глупые вопросы? Бери, что хочешь.
Ваня возвращает смешок, отходит, а когда возвращается, тяжело опускается на стул и в расстроенных чувствах смотрит на свою порцию геркулеса.
— Ох, боже…
Вздыхает. Я стараюсь не подавать виду, но улыбку сдержать не могу. Мой маленький актер…
— ОХ, БОЖЕ.
Повторяет уже громче. Я не сдерживаюсь: усмехаюсь и поднимаю на него глаза.
— Хватит кривляться. Ешь.
— В ближайшее время… это все, что будет видеть мой бедный, юный растущий организм! Почему ты ко мне так жестока?..
Закатываю глаза.
У Вани очень строгий тренер. Он ввел жесткую диету для своих «парней», и с этого дня все — никаких бургеров и конфет в три утра. Тем более, никаких пельменей. Вот так…
— Ты забыл, что сказал Андрей Михайлович?
— Даже у смертников есть последний, очень вкусный ужин.
— И он у тебя был.
— Ну ма-а-ам…
— Ничего не знаю. Ешь, мы опаздываем на автобус.
— Фу, какая ты грубая. Что с настроением?
— Все нормально.
— Ну да. А то я не вижу...
Ваня хмурится, но берется за ложку, отправляя ее в рот. Едим в тишине: он насупился, а я стараюсь не улыбаться. И когда он успел таким стать, да? Вон какой взрослый, вы только посмотрите на него: высоченный, успешный, а еще слишком уж остроумный и колкий на язык. А для меня все еще такой ребенок…
Плавно остановившись на парковке, я смотрю на большой, синий автобус, у которого уже трутся мальчишки — лучшие друзья моего Ваньки. Пашка, Антон и Марк. Последний внезапно хватает первого за шею и наклоняет вниз, нещадно натирая кулаком его бедную макушку. Я морщусь, даже смотреть на это больно, а вот Ванька тихо усмехается.
Бросаю на него взгляд:
— Бедный Пашка.
— Да брось. Не нуди.
— А ты давай не борзей, Вань. Разошелся с утра пораньше.