Страница 20 из 60
Заперлась в кабинке, села на опущенную крышку, зажала рот ладонью — и меня прорвало.
На набережной я держалась. В хостеле держалась. Тут меня выламывало: я хваталась за колени, раскачивалась, и звук всё равно шёл наружу сквозь пальцы.
Я плакала не по квартире. Квартира — это сорок один платёж, это доказуемо, это выигрывается за два заседания.
Я плакала оттого, что он был прав.
Внутри у меня сидела женщина четырнадцати лет с чужой фразой про спайки, и эта женщина всё, что он сказал, приняла к сведению. Сухая. Мёртвая. Калькулятор. Она кивала на каждом слове.
Двадцать минут назад я нашла в коробке восемнадцатый год и вычислила подложную уступку. Я умная. Я хорошая. И один звонок разобрал меня до фундамента, потому что фундамент у меня был гнилой с четырнадцати лет.
Дверь туалета хлопнула.
— Екатерина Андреевна.
Я замерла и перестала дышать.
— Тут женский, — выговорила я.
— Тут этаж мой. — Шаги. — На третьем ремонт, все ходят сюда. Выходите.
— Я работаю.
— Вы плачете в кабинке. Выходите, у меня в руках ваша справка по восемнадцатому году, и у неё есть вопросы.
Я вытерла лицо рукавом, встала и открыла задвижку.
Он стоял у раковин, со стопкой моих бумаг. Посмотрел на меня — распухшее лицо, красный нос, размазанная тушь.
Он не отвёл взгляд. И не сделал шаг ко мне.
— Кто? — спросил он.
— Бывший.
— Что хочет?
— Отказ от квартиры. Иначе иск о клевете.
Станислав кивнул, положил бумаги на подоконник и достал из внутреннего кармана платок. Белый, глаженый. Протянул мне на раскрытой ладони.
Я взяла.
— Теперь слушайте меня, — сказал он. — Я вас жалеть не буду. Жалеют покойников, а вы живая.
У меня опять пошли слёзы, и я их вытерла его платком.
— Вы двадцать минут назад нашли мне дыру на двести миллионов, — продолжал он. — А сейчас сидите на унитазе и рыдаете, потому что мужчина сказал вам, что вы сухая. Он вам сказал это ровно потому, что больше ему сказать нечего. У него нет ни бумаг, ни позиции, ни денег на процесс. У него есть одна работающая кнопка, и он на неё жмёт.
— Она работает, — сказала я.
— Я вижу. — Он выдержал паузу. — Поэтому выплесните это сегодня. Всё, до дна, здесь, сейчас, в моём туалете. Я подожду.
Я стояла с платком в руке и смотрела на него.
— А завтра, — сказал Станислав, — мы начинаем выигрывать.
Он забрал бумаги с подоконника и пошёл к двери.
— Соглашение не подписывайте, — бросил он, не оборачиваясь. — Пришлите мне текст. И начните с сегодняшнего дня писать всё: даты, звонки, кто что сказал, кто при этом стоял. Каждый день, до сна.
Дверь закрылась.
Я подошла к раковине и умылась ледяной водой.
Из зеркала на меня смотрела женщина с опухшими глазами. Я разглядывала её, наверное, минуту.
И вот что я поняла у этой раковины.
Ему нужна квартира и нужно, чтобы я не дошла до суда. Каждое слово было инструментом и подбиралось с расчётом на четырнадцатилетнюю девочку внутри меня.
Он на неё жал.
Значит, он знал, что она там есть. Знал все четыре года и ждал момента.
Я убрала платок в карман.
Потом достала телефон, открыла заметки и напечатала первую строку.
«5 ноября, 12:41. Входящий, С. Требует подписать отказ. Угроза иском о клевете. Свидетелей нет, запись есть».
Записи у меня не было.
Со следующего звонка была.