Страница 18 из 60
Вот что делает публичное обвинение. Оно перекладывает стыд на того, в кого кинули.
Я нащупала в кармане листок, вытащила его — я не хотела оставлять своё имя в этом доме — и на повороте налетела плечом на человека.
Листок вылетел. За ним посыпалось всё, что я держала: пакет с халатом упал, оттуда вывалилась махровая синева и легла на паркет.
— Прошу прощения, — сказал мужчина.
Он присел первым.
Я увидела сверху: тёмное пальто, короткая стрижка, часы. Он собрал мой листок с пола, поднял халат за плечи, встряхнул его и аккуратно сложил обратно в пакет. Сделал это спокойно, без брезгливости, без спешки.
Потом выпрямился и протянул мне пакет.
Ростом он был выше меня на голову. Лет тридцать восемь. Лицо жёсткое, глаза светлые, и он смотрел мне прямо в лицо, ни разу не опустив взгляд на мою одежду.
— Ваше.
— Спасибо.
Он держал в другой руке мой листок. И читал его.
— Отдайте, — сказала я.
— Секунду.
Он дочитал до конца, не торопясь.
— Соловьёва, — произнёс он. — Тверской арбитраж. Пятьдесят четвёртый лизинговый спор.
— Откуда вы...
— Я был на той стороне. — Он поднял глаза. — Вы нас разложили за одно заседание. Я потом три дня разбирал вашу позицию, чтобы понять, где мы просели.
У меня что-то толкнулось в груди.
— Станислав, — сказал он и подал руку.