Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 31 из 42

Я никогда не забуду, как вытащил ее из ледяной воды, как она смотрела на меня тогда… Смотрела как на героя. Как моя огненная магия коснулась ее тела, согревая озябшую кожу. Как я сам… сам позволил себе коснуться намного большего, чем позволяли приличия, убирая мокрые пряди с ее лица. Я запомнил ее запах — аромат дождя и полевых цветов, — запомнил тепло ее тела, запомнил ее голос… И самое главное — ее глаза. Когда я впервые увидел их так близко, что-то внутри меня изменилось. Я никогда не видел таких глаз. Синие? Зеленые? Голубые? Это была настоящая смесь, в которой отражалось небо и лес.

Но больше всего я запомнил чувство, которое появилось рядом с ней. Впервые за много лет я почувствовал себя… счастливым.

Мы гуляли по лесу, и я забыл о том, что это уже не мой лес. Забыл, насколько моя жизнь стала сложной. Я вообще забыл, что я нищий, потерявший титул… отброс. Когда мы были вдвоем, я вдруг стал просто собой, настоящим. А она была собой.

Она весело смеялась над моими шутками, доверчиво вкладывала свою руку в мою ладонь и внимательно слушала. Я мог говорить с ней обо всем на свете. Это было вовсе не то общение, что с Реджинальдом, когда я большую часть слушал эту ерунду и грязь высшего света. С Амелией я мог говорить обо всем: о лесе, о звездах, об этикете и прочитанных книгах… Мне было интересно говорить и одинаково интересно слушать.

Наверное, впервые за всю жизнь я почувствовал, что я больше не один.

Это было удивительное время. Первая любовь. Чувство, которое я совершенно не ожидал найти этим летом. Ведь было бы глупостью влюбляться за месяц до армии. Но любовь не спрашивает тебя, когда ей случиться.

Я не мог спать. Не мог есть… Я постоянно думал об Амелии. Считал время до встречи с ней. А когда она была рядом, часы пролетали словно секунды. Мы виделись каждый день, и каждый день я хотел больше и больше… Я хотел ее забрать, присвоить, хотел… Я хотел жениться.

Будь я лордом и не проиграй отец состояние, я мог бы сделать ей предложение. Мог бы приехать с отцом к ее отцу как Тирс… Но я был нищим мальчишкой, у которого за душой не было ни копейки. Только больная мама, отец, пропавший без вести, и маленький домик для прислуги.

Я знал, что люблю ее, знал, что получу этот титул, верну земли, и я знал, что женюсь на ней. А еще я знал, что она тоже меня любит. Это разве не самое важное? Видеть, как она улыбается, когда я касаюсь ее, чувствовать тепло, поднимать ее на руки и прижимать к себе, чувствуя, как она обхватывает мою шею руками. Между нами были искренние, светлые чувства. Ее отец не примет меня сейчас. Но моя Амелия… Насколько я имел право называть ее МОЕЙ? МОЯ АМЕЛИЯ! Она дождется меня. Дождется. Когда я вернусь…

Вылечу маму. Выкуплю земли. Я буду храбрым. Буду отчаянным, я буду лучшим… Я сделаю все, чтобы сделать маму и Амелию счастливыми!

Пожалуй, я слишком увлекся своими мечтами… Так сильно, что не заметил Реджинальда. Он уезжал на несколько недель в летнее имение и вернулся в самый неподходящий момент. Когда я гулял с Амелией, мне показалось, я заметил его ярко-красный сюртук. Но он промелькнул так быстро, что я точно не мог сказать. Я слишком был увлечен ею.

А потом… Потом я вернулся домой и нашел его письмо.

— Эштон, тебе Редж оставил, — сказала мама, протягивая бумагу. Я распечатал конверт, и сердце ударилось о ребра, я почувствовал, как внутри все горит от гнева и злости. — Представляешь. Он заезжал сегодня и… Сообщил, что лекарь их семьи по старой дружбе заедет осмотреть меня. Хорошо, что у тебя остался такой верный друг, — прохрипела мама, прижимая к губам платок. Она выглядела бледной, под глазами залегли темные круги.

В душе все ныло от вида мамы, горело от письма Реджинальда… Боги… Сколько же мерзости он излил в этом клочке бумаги.

Он называл Амелию глупой толстушкой… Писал такие гадости, что внутри все переворачивалось. Я был рад, что Редж оплатил лекаря, но… Какой ценой? Мне было стыдно и тошно от самого себя.

Лекарь осмотрел маму, оставил лекарства. И сразу, как только он вышел, я отправился к другу… к бывшему другу.

Редж сидел на крыльце под зонтиком. Он боялся солнца, ведь оно лишило бы его того бледного аристократичного вида, к которому он стремился.

— А вот и наш сердцеед! Ну как тебе трогать толстые потные руки? — хихикнул он. Первым делом я кинул ему письмо в лицо, он дернулся, но не успел ничего понять…

Мой кулак врезался ему в челюсть. Редж отлетел к стене, зажимая разбитую губу.

— Сдурел! — зарычал он, но я припечатал его к земле, нависая сверху. Редж застыл, его глаза были выпучены, а он весь трясся от страха. — Эштон…

— Никогда не говори так об Амелии, — рыкнул я.

— Это же спор… весело…

— Это не весело, Редж. Оскорблять девушку, писать все эти… гадости. Это отвратительно! Понял меня?

Редж кивнул, и я ослабил хватку, но все еще держал его за ворот.

— Я… Я люблю ее. И я женюсь на ней. Так что… Спор… Это все впустую. Я благодарен тебе за помощь моей маме. Но… Забудь о споре. Он ничего для меня не значит, и любое оскорбление в адрес Амелии я буду воспринимать как оскорбление в адрес моей будущей жены.

— Хорошо, Эштон… — промямлил Редж. — Хорошо…

Я отпустил его, развернулся и пошел прочь. Кулак саднило от удара, но в душе появился покой.

Мне даже показалось, что в моей жизни что-то налаживается. Какая-то светлая полоса… Вся эта ситуация со спором была решена, маме оказали помощь, и Амелия… Она ничего не узнала. Она была нежной и ранимой, и я не хотел, чтобы она узнала. Но, должно быть, я слишком много хотел. Я слишком переоценил благородство Тирса. То, что он не потребовал деньги за лечение моей матери, — надо было посильнее расквасить ему лицо. Редж был тем еще придурком и прощать мне этот спор не собирался. Он взял письмо, которое сам же и написал, и отправил его отцу Амелии.

Я был придурком. Мне было семнадцать, но это не оправдание. Я впервые влюбился, но это тоже не оправдание. Когда я соглашался, я хотел помочь матери. Но увы… И это мне не оправдание. Нет оправдания тому, что я согласился на этот спор. Нет оправдания тому, какую боль я причинил Амелии. Нет оправдания тому, что я промолчал и не рассказал ей все сам. И даже то, что я боялся ее потерять больше всего на свете, — это мне не оправдание.

Я совершил ошибку и поплатился за нее, но еще хуже, что за нее поплатилась Амелия. Я никогда не забуду день, когда она пришла вся в слезах. Когда из ее взгляда пропало восхищение, когда еще вчера я мог взять ее ладонь, а уже сегодня мне не было позволено касаться ее.