Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 67 из 109

Она работала молча час. Он читал молча час. За окном лежала темнота.

В десять он встал.

Стася слышала, как он встал: скрип кресла, шаги. Не обернулась. Решила, что он пошел к холодильнику или к шкафу, вскоре послышался другой звук. Тихий, влажный, подозрительно аккуратный.

Она обернулась.

Артур стоял у стола с включенной лампой, а перед ним на стерильной чашке Петри лежал апельсин. Он держал в руке скальпель, и делал продольные надрезы по кожуре, от полюса до полюса, медленно, ровно, сосредоточенно.

Потом отложил кожуру и начал снимать альбедо. Белую пленку. Полоску за полоской, без разрывов, поддевая кончиком скальпеля и отделяя от мякоти педантично аккуратно. Каждую полоску он укладывал на соседнюю чашку Петри. Ровными рядами, как образцы.

Стася смотрела за этим не шевелясь. В грибе играла песня, а она не слышала ни слова.

Когда он закончил, на одной чашке лежал голый оранжевый шар, а на другой ровными рядами белели полоски. Стася потом пересчитала: двадцать три. Он отнес мякоть в пищевую корзину у холодильника, вернулся и поставил перед ней чашку.

— Вот, — буркнул он.

Она смотрела на чашку, потом на него и почувствовала, как дрожат губы.

Он побледнел. Она видела, как у него в глазах вспыхнула паника: сейчас она заплачет, а он очевидно не знает как себя в таких случаях вести, и форумы были бесполезны.

Но она засмеялась. Смеялась и плакала одновременно, вытирала глаза тыльной стороной ладони и брала белые полоски пальцами, одну за другой.

— Вы сняли альбедо скальпелем, — сказала она сквозь смех.

— Это самый точный инструмент в лаборатории.

— Вы уложили его в чашку Петри.

— Она стерильна.

— Лазарев… — Она взяла одну полоску. Горькая, чуть вяжущая. Самая вкусная в ее жизни. — Это самый странный и самый…

Он ждал окончания фразы. Она видела, что ждал, замерев у своего стола, как ждут результата анализа. Но она не закончила. Она ела горькие белые полоски, и слезы у нее высыхали, и песни в грибе сменялись одна другой, закрепляясь в ее памяти, как «музыка с того самого дня».

Он вернулся к своему столу, к учебнику по грибковым поражениям кожи. Открыл на той же странице. Снял очки, протер, надел обратно.

Отец Артура позвонил в четверг.

Не видеозвонком, а по голосовой связи, на планшет, который лежал на столе в его лаборатории. Артур включил громкую связь машинально. Видимо, не ожидал, что это будет отец, потому что отец, по словам Артура, не звонил ему напрямую последние два года. Стася сидела у мониторов, разбирала серию. И слышала все.

Голос у Игоря Лазарева был низкий, неторопливый, с легкой хрипотцой, как у человека, который много курит сигары и никогда не повышает голос, потому что незачем. На фоне звенел лед в бокале. Стася знала этот звук по редким рассказам Артура. Отец, который не показывается в кадре, но всегда слышен.

— Мне звонил Ланской. Говорит, у тебя на прошлой неделе был… эпизод. На приеме.

— У меня было заявление.

— У тебя было представление. — Лед звякнул. — Я не звоню ради этого. Меня интересует проект. Тот самый. Пятнадцать процентов. Хан опубликовал свой, и японцы уже спрашивают, не перейти ли к нему. Мне нужны данные, которые сейчас есть к Рождеству. Лично мне в руки, в поместье. И еще, как я понял у тебя задержалась какая-то лаборантка, смени, это опасно для такого рода проекта.

Артур замер. Посмотрел на Стасю. Она смотрела в монитор так пристально, будто там решалась судьба мира.

— Она соавтор, — сказал Артур.

— Что?

— Она соавтор проекта. Активный. Без нее я не работаю.

Пауза. Лед. Долгая, очень долгая пауза.

— Ты это серьезно.

— Абсолютно?

— Тогда привези на Рождественские каникулы этого своего соавтора, — сказал Игорь Лазарев голосом, от которого у Стаси по спине побежали мурашки. — Посмотрим. А свое мнение на этот счет я выскажу тебе лично.

Связь оборвалась.

В лаборатории стало тихо, только гудели холодильники. Стася медленно повернулась к Артуру. Он стоял у стола, положив обе ладони на столешницу, и смотрел на планшет, как смотрят на гранату.

— Вы поедете со мной на Рождество, — сказал он наконец. — К родителям. Это нужно для проекта.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Рождество? — Стася моргнула. — Оно же у нас седьмого января.

— У нас ориентир на двадцать пятого декабря. — Он потер переносицу. — Родители много лет жили в Бостоне. Семья празднует по американскому календарю, потом остаемся на Новый год на каникулы.

— То есть неделя. С вашими родителями.

— Восемь дней.

— Вы меня утешили.

Он вздохнул, выпрямился и подошел ближе. Не вплотную, но ближе, чем стоял все последние дни, когда изображал доктора скукоту.

— Это правда, Стася. Все правда. Вы соавтор. И вы знаете, что мы… что наши знания лучше продвигаются, когда мы рядом. Я не смогу продолжать работать там один. Вы не сможете работать здесь одна. Это не предлог, это причина.

Она знала, что это была правда. Они проверяли. Когда он уезжал на двое суток на конференцию в Анкоридж, у нее в голове все сыпалось, как песок, генетика путалась, почерк скакал. Когда он вернулся, все встало на место за полдня.

— А Виктория? — спросила она. Тихо. Слишком тихо.

— Виктория приедет отдельно. Она гостья. Вы — соавтор.

Стася смотрела на него долго. На очки, на челюсть, на водолазку цвета «викунья», который она уже, кажется, возненавидела навеки. На руки, которые сняли двадцать три полоски альбедо скальпелем.

Снаружи был мир. Там, за магнитными полями, за радиопоглощающей пеной, за ложными спутниковыми снимками, был мир, в котором жил Егор. Она полгода не выходила отсюда. Центр, а не Дима был ее бомбоубежищем, как сказал Вениамин. А теперь ее звали наружу. Туда, где снаряды.

Но в конце концов поместье Лазаревых — это не ее подъезд. Там охрана. Там высокие заборы.

А еще там будет лаборатория. Он точно устроил там лабораторию, он не может без нее. И они будут работать. И она сможет доделать свою формулы, продолжить проверять эту точку на стыке нервной ткани и кожи, которая не отпускала ее уже неделями.

И там будет Виктория, которая ее ненавидит. Которой она, Стася, почему-то совсем, ни капли, ни на секунду не хотела отдавать Артура. Даже на восемь дней, даже если он и не ее вовсе.

— Хорошо. Но если ваша мать меня съест, я буду кричать.

— Я не позволю.

— Вы не можете контролировать свою мать.