Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 61 из 109

10. Глава, в которой Рождество из приближающейся сказки превращается в предстоящий обязательный ад

Он почти сразу отпустил ее руку, она почти не думала о том, что окончательно его простила и даже была благодарна и восхищена. Потому само собой произошло то, что происходило, когда между ними все было хорошо. Они опять оказывались рядом в не рабочее время.

Ночью они сидели в его лаборатории и ковыряли то, что официально ковырять было некогда. Те места, где «Эпидерма» и «AR15» вдруг оказывались похожими, как два отражения в неровном зеркале. Регенерация нервной ткани и регенерация кожи, теломерная кривая и кривая обновления кератиноцитов. Это было «просто из любопытства», «тренировка новых знаний и возвращение своих». Так они называли это вслух.

В такие моменты происходило нечто странное. Стася начинала понимать дерматологию. Не так, как раньше, не всем существом, а вспышками. Артур, судя по тому, как он все реже заглядывал в ее шпаргалки по генетике, переживал то же самое. Знания еще плотнее синхронизировались, когда они были рядом.

— Хан опубликовал предварительные данные, по схожей работе, — сказал Артур, не поднимая глаз от монитора. — Замедление клеточного старения.

— Это плохо?

— Каждый что-то от меня ждет. Коваль ждет падения. Ланские ждут, насколько я окуплюсь. Отец ждет, потому что Лазарев не имеет права быть вторым. У меня нет варианта быть не первым.

Он сказал это тихо, между делом, как говорят о погоде. А у Стаси что-то сжалось внутри, она увидела его страх — медленный, хронический страх, с которым живут годами и привыкают, как к шуму в ушах.

В горле образовался ком и стало жаль человека, у которого, кажется, никогда не было права просто быть и тем более выбирать.

Центрифуга в дальнем углу вдруг взвыла. Не ровным гулом, а истерично, громко. Повеяло паленым пластиком, и из-под корпуса брызнули искры.

Стася бросилась к ней, руки сами тянулись к крышке.

— Не трогайте!

Ее дернули назад за талию и прижали спиной к чему-то твердому и горячему. К нему.

— Вы с ума сошли, — выдохнул Артур ей в затылок. — Там напряжение, вас убьет.

— Там образцы!

— Образцы можно вырастить заново. Вас нельзя.

Свет мигнул, а над головой с тихим щелчком загорелись аварийные лампы. Тусклые, желтоватые, как в цоколе, и все вдруг стало мягче и страшнее одновременно.

— Щиток, — завертелась Стася. — Где щиток?

— За панелью у двери. Я не знаю, какой автомат.

— Я знаю. — Она высвободилась из его рук, он отпустил не сразу. Или показалось? — Посветите.

Он светил телефоном, она открыла панель, провела пальцем по ряду рычажков и нашла тот, над которым значилось «ЦФ-2», дернула. Вой оборвался, искры погасли. Осталось лишь их частое, как после бега, дыхание.

Они сидели на полу у мертвой центрифуги, при аварийном свете, и ждали, пока остынет, чтобы снять панель и посмотреть, что сгорело. Сидели плечо к плечу, потому что стулья стояли где-то в темноте, и идти за ними не хотелось.

— Я был неправ, — сказал Артур в темноту. — Тогда. С Ковалем. Я увидел его руку у вас на плече и сделал вывод по одной точке. Это недопустимо даже для первокурсника.

Стася обхватила колени руками. Было тепло от его плеча и холодно от пола. Но она понимала, что ради этого плеча готова терпеть холод. Долго.

— Коваль предлагал мне перевод, — сказала она. — Оплату втрое выше. Взамен на ваши черновики и подтверждение, что вы… что с вами что-то не так. Он заметил. Может, не все, но заметил. Я отказалась. А все остальное, о чем мы шептались, это не мое. Он рассказал мне кое-что личное и попросил молчать. Я держу слово. Вы же знаете.

Артур молчал долго. Она чувствовала, как напряглось его плечо.

— Почему вы не сказали сразу?

— Потому что боялась, что вы опять сделаете что-нибудь «как лучше». — Она выдохнула. — И потому что я всегда боюсь. Всегда. Что вы используете меня как инструмент, как центрифугу, а потом, когда все вернется на место, выбросите. Когда вам больше не нужна будет генетика в моей голове. Я постоянно это жду. Просыпаюсь и жду. Ложусь спать и тоже жду, что завтра проснусь, а того, что вам во мне нужно больше нет… и что значит все станет как прежде, как тогда, когда вы меня не замечали.

Он повернулся к ней. В и сейчас его лицо было совсем другим, не заставкой, а живым, резким, почти злым.

— Это не так, — сказал он так горячо, что она вздрогнула. — Слышите? Если бы генетика завтра вернулась, я бы все равно… — он осекся. — Это не так.

Она смотрела на него, а он на нее. Потом вдруг усмехнулся, криво, неумело:

— И центрифугу вы знаете лучше, чем я.

Стася засмеялась.

Центрифугу обесточили до утра а свет починили, и Артур ушел в кабинет. Стася повесила халат, взяла термос с недопитым шоколадом и уже почти дошла до двери.

Но остановилась, почему-то заглянула в кабинет.

Он вновь сидел на полу.

Артур Игоревич Лазарев, человек, для которого кресло подбирали по анатомическим параметрам, сидел на полу своего кабинета, на ковре, прислонившись спиной к дивану, окруженный распечатками, как крепостной стеной. Очки съехали, волосы, обычно лежащие волосок к волоску, растрепались на затылке, как будто он долго держался за голову. Над ним в стеклянном боксе светился Дарвин, и в этом холодном свете Артур выглядел таким потерянным, что Стася не выдержала и опустилась рядом. Поставила термос на ковер — без подставки, а он даже не посмотрел.

— Это моя схема, — сказала она, глядя на распечатку у него в руках. — Регенерация эпидермиса, третий этап.

— Да. Я нашел, где у вас стык с нервной тканью. Смотрите.

Он придвинул лист, повел пальцем по линиям. Объяснял ее собственную дерматологию, спокойно и точно, тем голосом, которым, наверное, когда-то объяснял студентам теломеразу. Поправил очки средним пальцем.

И Стася поняла, что не слышит ни слова.

Потому что опять эти очки. Потому что он наклонил голову, и прядь упала на лоб, и он сдул ее, как мальчишка. Потому что закатал рукава водолазки. Водолазки, кстати, оттенка «викунья», Loro Piana, звучит как паста, она слышала, как он заказывал ее по телефону. Стася тогда разозлилась. Викунья. Вика. Виктория. Даже водолазка у него, получается, в ее честь.

А еще она слышала тогда, через наушник, во время операции «Суфлер», как Виктория щебетала про свадьбу весной. И Артур молчал в ответ, а Стася сидела в здесь, внизу, с планшетом и чувствовала, как внутри что-то жжет, словно крапивница. Она не хотела называть это ревностью. Но самой себе, здесь, на ковре, при свете Дарвина, врать было уже бессмысленно.