Страница 56 из 109
— Вениамин Фрейн говорил, что вы умеете слушать, — начал он без предисловий. Олег вздохнул, даже с небольшим протяжным стоном.
Стася мысленно пообещала Вениамину, что его фляжку она однажды выльет в фонтан.
— Он… сказал это не мне. Просто за ужином, — поморщился Олег. — У нас с ним, как выяснилось, похожие обстоятельства. Бывшая жена. Дочь, ваша ровесница. И мальчик с девочкой двенадцати лет, близнецы. Бывшая супруга подала на ограничение общения. Аргумент — «отец на засекреченном объекте, дети его не видят, какой это отец». — Он посмотрел в окно на белую пустоту. — Мои близнецы словно остались без отца. Я пропустил все их дни рождения, кроме первого. Знаете, что они мне сказали по последнему звонку? «А ты кто?» Пошутили, конечно. Дети ведь шутят, они говорят знакомым, что потеряли отца.
И вот тут Стася, со всеми своими сиренами, красными флагами и уроками, выученными на Егоре и совсем немножечко на Марке, дала слабину. Потому что голос у Коваля дрогнул на слове «шутят», и дрогнул по-настоящему. Потому что потеря отца разнополыми близнецами особенно трогала. Или страдание Олега очень хорошо сыграно, но какая разница, когда тебя так легко пробивает на жалость? Неважно, но она подписалась на их общение после истории про близнецов.
Она рассказала ему, как Вениамин записывает для дочери аудиосказки, которые потом передают с вертолетом. Как адвокат советовал ему фиксировать каждое письмо и каждую попытку связаться. Коваль слушал внимательно. На прощание сказал:
— Никому, хорошо? В этом центре слабость — это валюта. Не хочу, чтобы мою обменяли.
Она пообещала. А Стася всегда держала слово.
Потом был третий раз, уже у него. Он позвал вернуть книгу, которую ей одолжил после разговора о детях, (называлась она «Чувство и чувствительность»), она тогда брать книгу не хотела, но он настоял. А потом начал рассказывать о прошлом. Двенадцать лет назад, нейродегенерация, первые испытания. Контрольная группа погибла за одну ночь. Сбой охлаждения, сказал он. Заключение о халатности подписал совет, и первой в совете стояла фамилия Игоря Лазарева. Финансирование через месяц ушло на ранний этап того, что сейчас называется «AR15», точнее то, что формула сына имеет базу в виде формула отца не доказано. Но когда ты, дескать, второй среди специалистов своей области, а если по совести, то вообще первый — такое заметно.
— Артур тогда был студентом, — сказала Стася быстрее, чем подумала.
— Конечно, — легко согласился Коваль. — Сын за отца не отвечает. Сын за отца только получает.
Она не разозлилась на Артура. Честно, даже не пыталась. Зато внутри застряла заноза. Коваль словно знал, куда ее всадить, и следующей фразой вогнал поглубже.
— А вы знаете, для кого будет ваше «AR15»? Над которым вы вместе работаете, и не смотрите так — нет смысла отрицать. Хоть это Лазарев уже признал документально. Сингапур, Гонконг, Токио. Премиум-сегмент. Никаких квот для госсектора, Ланская была категорична, я присутствовал на обсуждении. Пятнадцать процентов жизни для тех, у кого и так есть все. — Он помолчал. — Если этот проект закроют как неэтичный, ваша «Эпидерма» получит многое из того, что сейчас уходит на него. Я лично прослежу. Кожа, которая заживает у всех. А не только у тех, кто летает частными бортами.
— Нет, — сказала Стася.
— Я ничего не прошу. Я просто говорю, как есть.
Она ушла. Но вторая заноза осталась. Потому что про квоты, про Азию, про «религию в ампулах» она уже слышала. От Виктории, во время операции «Суфлер», через наушник, пока Артур пытался не утонуть в разговоре о репликации. Потом он сообщил, что она всегда об этом болтает, и в этом нет смысла. Она и тогда усомнилась. Теперь — сильнее.***
***[Прим.автора: А вот мы и возвращаемся.]
Стася допила шоколад и вымыла кружку. Почему она не рассказала Артуру?
Потому что тайна про детей Олега ей не принадлежала. Потому что предложение она отклонила, а значит, и рассказывать было не о чем. Потому что пришлось бы сказать «Коваль подозревает, что вы пустой на знания», а она помнила, каким Артур пришел тогда к ней в цоколь ночью: побелевший, как лист, с глазами, в которых рушились стены. Второй раз она такого видеть не хотела.
Но все же обиделась на то, что он не спросил. Сделал вывод. Как делают выводы по неполной выборке. А люди, которые делают выводы вместо вопросов, — это красный флаг размером с простыню. Уж это Стася знала точно. Она разбиралась в подобном дерьме.
Утром она пришла в B-14 первой, в семь сорок, и увидела на своем столе термос.
Матовый, графитовый, тяжелый даже на вид, как будто его выточили из куска ночного неба. У основания тонкой гравировкой вилась веточка малины: три ягодки, два листика, каждый прожилками. Под термосом лежала карточка из плотной бумаги с тиснением, как у приглашения на фуршет. Тот самый почерк, с длинной палкой у «т»:
«Простите. Я был неправ. А. Л.»
Стася открыла крышку. Термос был пуст и пах новым металлом и чуть-чуть кедром, будто его долго держали в руках. Она налила туда горячий шоколад, который принесла с собой, закрутила и поставила на край стола. На подставку.
Спасибо она не сказала.
Лазарев пришел в девять ноль-ноль, как по будильнику. Кивнул. Она кивнула. Он сел за второй стол, раскрыл учебник по дерматологии (третий курс, глава «Буллезные дерматозы»), достал из нагрудного кармана халата очки, надел их и погрузился в чтение.
Очки.
Стася видела их у него и раньше, пару раз, мельком. Но теперь, видимо, он носил их постоянно: чтение сутки напролет не проходит бесследно даже для отлаженного швейцарского механизма. Тонкая темная оправа, прямоугольные линзы. Он поправлял их средним пальцем, когда хмурился, и смотрел поверх, когда хотел что-то сказать и передумывал.
Это бесило. Потому что очки ему шли. Чертовски шли! Он был в них горяч настолько, что хотелось подать жалобу в службу безопасности на нарушение техники безопасности в лаборатории.
Она отвела взгляд и уставилась в свой монитор.
— Артур Игоревич, мне нужны данные по третьей серии.
Он вздрогнул. Незаметно, плечи дернулись на миллиметр, как стрелка прибора.
— Сейчас.
— Артур Игоревич, вы оставили протокол открытым.
Вздрогнул.
— Артур Игоревич, центрифуга освободилась.
Он снова вздрогнул.****