Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 48 из 109

Марк смотрел на него. Губы шевельнулись. Взгляд метнулся к Виктории, будто в поисках поддержки. Виктория сидела неподвижно, не сводила с Артура сосредоточенного взгляда.

— Прошу прощения, что задел вас, — выдавил Марк. Не глядя на Стасю, конечно.

— Не мне, а ей,— настоял Артур и добавил шепотом, чтобы слышно было только этому нарциссу. — Если конечно не готовы утонуть вместе со своей карьерой, а чем вас потопить я уже нашел.

Марк тут же поднял голову. Посмотрел на верхний ряд.

— Прошу прощения, — повторил он громче, в сторону Стаси. — Стася.

Артур кивнул. Развернулся. Пошел обратно вверх по ступеням.

Корнилов в первом ряду снял очки и что-то быстро записал в планшет. Олег Коваль улыбался, и в этой улыбке было что-то очень нехорошее, очень внимательное. Виктория смотрела ему в спину. Он чувствовал ее взгляд между лопатками, как лазерный прицел.

Стася на него не смотрела. Она сидела, глядя прямо перед собой, и лицо у нее было такое, какого он не видел никогда. Ни ужаса, ни благодарности, ни восторга. Что-то гораздо более сложное. То, что он еще не научился читать.

Она поймала его в техническом шлюзе.

Шлюз соединял лабораторное крыло с лестницей на технический этаж. Узкое помещение между двумя герметичными дверями, с решетчатым полом, под которым гудели трубы с голыми стенами, выкрашенными в тускло-серый. В этот час там шла плановая проверка резервного питания: основной свет не горел, мигали только аварийные лампы. Красный, темнота, красный, темнота. Пахло металлом, озоном и технической смазкой. После собрания Артур шел к себе самым коротким путем — через этот самый шлюз, потому что не хотел ни с кем встречаться.

Дверь за ним не успела закрыться, как в нее проскользнула Стася. Она дернула его за рукав халата, развернула к себе и толкнула спиной к стене. Толкнула несильно, но он все равно отступил на шаг.

— Вы с ума сошли? — Голос ее был низким, яростным. В свете аварийной лампы лицо то вспыхивало красным, то пропадало. — Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

— Я исправил несправедливость.

— Вы подставили меня! — Она ткнула пальцем ему в грудь. Туда же. Между третьим и четвертым ребром. Опять. Артур вздрогнул так, что это, наверное, стало видно даже в мигающем свете. — Под удар Виктории! Вы видели ее лицо? Вы видели? Она теперь меня сожрет! Она подаст заявку на пересмотр моего допуска, и я вылечу отсюда первым же рейсом, и никакой главный партнер меня не спасет и никакое первое место в списке перспективных проектов! Вы понимаете, что для вас это просто сцена и звездная минута, а для меня — жизнь? Жизнь, которую я могу легко потерять оказавшись снаружи!

— Она ничего вам не сделает.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я не позволю.

— Вы не позволите! — Она засмеялась, коротко, зло. — Вы даже банку открыть не можете! Вы не можете отказать ей в ужине, не можете сказать своей матери «нет», не можете…

— Я все могу, — сказал Артур.

— Да что вы можете?

Она стояла очень близко. Красный свет, темнота. Ее палец все еще упирался ему в грудь. Тот палец, о котором он часто вспоминал и уже давно сдался, пытаясь отогнать эти воспоминания. Ее дыхание было частым, неровным, горячим. Пахло малиной — запахом, освежитель для белья с которым он теперь запросил использовать для всех его домашних вещей, озоном, металлом. Он видел ее глаза, огромные, злые, блестящие. Видел губы. Видел прядь, выбившуюся у виска.

Красный. Темнота.

Он не помнил, кто сделал первое движение. Потом, ночью, в своем номере, он будет восстанавливать эту секунду, как восстанавливают протокол сорванного эксперимента, и так и не сможет с уверенностью сказать. Он помнил только, что в следующий миг ее губы были на его губах. Или его губы на ее. Что это было не нежно. Совсем не нежно. Это было жадно, почти по-звериному, как будто они оба долго сидели в запертой машине под палящим солнцем, а бешеный сенбернар из одной из ее любимых книг ходил снаружи, и вот дверь наконец открылась и они рванули вперед. Друг к другу. Его руки на ее талии, ее пальцы в его волосах, сминая идеальную стрижку. Решетчатый пол, гул труб, красный свет, темнота.

Красный.

Они отшатнулись друг от друга одновременно, как от оголенного провода.

Стася стояла у противоположной стены, прижимая пальцы к губам. Его халат сбился на плече. Сердце колотилось так, что было слышно в ушах.

— Это… — начала Стася.

— Стресс, — перебил Артур. — Выброс кортизола и адреналина после публичного конфликта. Физиологическая реакция.

— Да. — Она кивнула слишком быстро. — Да, стресс. Конечно.

— Вы меня спровоцировали, — это вырвалось раньше, чем он успел подумать. — Вы прижали меня к стене. Вы подошли слишком близко. Вы снова коснулись меня этим своим… пальцем! Это было провокацией.

— Я? — Она только сейчас отняла пальцы от губ, и глаза ее снова вспыхнули злостью. — Да у вас самомнение размером с галактику! Вы решили, что можете при всех объявить меня своим партнером, не обсудив со мной, а потом еще…

— Потом еще что?

Красный. Темнота.

— Ничего. Ничего не было. Давайте забудем.

— Ничего не было, — согласился Артур.

Она вышла из шлюза первой. Артур остался стоять у стены, в мигающем красном свете, и смотрел на решетчатый пол, под которым гудели трубы.

Ночью он не спал. Лежал и раз за разом восстанавливал хронологию. Он шел к двери, она вошла следом, толкнула его к стене, ткнула пальцем в грудь. Он сказал: «Я могу». Она спросила: «Что вы можете?» И тогда…

И тогда он наклонился. Он. Не она.

Артур Лазарев лежал в темноте номера, под шелковым покрывалом, и невидя смотрел в потолок. Впервые в жизни он был инициатором поцелуя. Никогда прежде. Ни с Викторией, которая приходила к нему сама, по протоколу. Ни с немногочисленными женщинами до нее, которые тоже приходили сами, потому что к Лазаревым всегда приходили сами. Он никогда никого не целовал первым.

Он не знал, что способен на это.

Оказалось, способен.

Палец уже привычно лежал на груди. Между третьим и четвертым ребром. *

*[Прим.автора: Дорогой друг, позволь мне пояснить, потому что это важно.

Ну, во-первых потому что это любовный роман и мы прекрасно знали, к чему в конце концов придет их вынужденное сближение. Но не только поэтому. Дело в том, что Артуру Игоревичу Лазареву было двадцать восемь лет, и у него были женщины. Немного, конечно, и все одобренные, все вписанные в чей-то план, все приходившие к нему сами.