Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 39 из 109

Это было правдой. Он злился, но не из-за весны. Причину злости он формулировать не стал.

Виктория встала. Поправила пояс халата, который так и не пригодился, и посмотрела на него сверху вниз. Этот взгляд он видел у матери, когда повар подавал блюдо не той температуры.

— Тогда слушай, милый. — Голос стал приторно ласковым. — До Рождества ты объявишь о помолвке. Официально. С кольцом, при твоих родителях и моих. Со всем, что полагается. Если нет, я поговорю с Игорем Всеволодовичем.

— О чем ты хочешь поговорить с отцом?

— О твоем странном поведении. О том провальном докладе. О том, что ты бегаешь от меня по всему центру, как от налоговой. И о том, что ты водишь дружбу с прислугой из цоколя. — Она произнесла «прислугой» медленно, с удовольствием, как произносят название дорогого вина. — Мне доложили, что ты туда спускался! Твой отец, как мне кажется, будет очень внимателен к этой информации. Особенно накануне подписания документов по финансированию финальной фазы.

Артур смотрел на нее: на безупречную кожу, под которой медленно разрушался роговой слой, на идеальную улыбку без искренности и на угрозу, выверенную до мелочей.

Отказать он не мог. Проект длился десять лет, в нем было пятнадцать процентов, и теперь началась финальная фаза. Если отец узнает хотя бы часть правды, то одним звонком закроет проект. Все ради репутации.

— До Нового года, — сказал Артур.

— До Рождества.

— До Нового года, Виктория. Мне нужно закончить квартальную отчетность. Одна неделя тебя не разорит.

Она задумалась, подсчитывая выгоду.

— До Нового года, — согласилась она. — Но ни минутой позже. И, Артур… — Она уже стояла в дверях, а шелк ее платья мерцал в полумраке.

— Передай своей поломойке, чтобы не путалась под ногами. Не хотелось бы пересматривать ее заявку на допуск.

Дверь закрылась бесшумно, как и полагалось на этом ярусе.

Артур лежал и смотрел в потолок. Палец снова был на груди, между третьим и четвертым ребром.

Пусть отправляет сколько угодно запросов на пересмотр, он оспорит каждый.

На общий обед в тот день он шел через холл. Корнилов зачастил и снова почтил столовую своим присутствием, и значит, снова предстояло сидеть вперемешку, изображать товарищество и есть то, что сегодня выбрал шеф. Хорошо хоть завтрак и ужин не превращали в эту пытку.

Холл пах мокрым мрамором от фонтана и оранжерейными лилиями в горшках. Сквозь арочное окно лилось тусклое полярное полуденное небо, серо-синее, без солнца, и в этом свете алые бархатные портьеры вокруг клетки Лорда Генри выглядели особенно нелепо. Кто в этом центре решил, что попугаю необходим бархат? Артур допускал, что знает ответ: тот же человек, что заказал для зала собраний кресла из ореха, а в ресторан — прозрачную крышу. Человек, для которого богатство должно было быть видно в каждом сантиметре вокруг. Тот, кто понял — деньги с собой в могилу не унести, и тратит их в этой жизни.

Лорд Генри сидел на жерди возле клетки и был не в духе. И особенно болтлив.

Мимо фонтана проходил ассистент с верхнего яруса, молодой, в белоснежном халате, с яблоком в руке. Нос он держал так высоко, что рисковал удариться о потолок.

— Отведай моей шпаги, нечестивец, или подай мне плод! — потребовал попугай.

Ассистент не повернул головы. Он надкусил яблоко. Хруст разлетелся под сводами, как выстрел.

— О, позор на седины моей матушки! — трагически взвыл Лорд Генри и захлопал крыльями. — Смерд!

Ассистент ускорил шаг. Кто-то у колонны прыснул.

Следом через холл торопливо прошла та самая лаборантка Соболева, София. Шла она со стороны лифтов верхнего яруса, хотя жила в цоколе. Волосы, обычно уложенные с тщательностью человека, мечтающего о лучшей жизни, были растрепаны, воротник халата подвернут внутрь. Лорд Генри повернул к ней голову с медлительностью судьи.

— Куртизанка низшего сословия! — проскрипел он на весь холл. — Прикрой ланиты!

София вспыхнула до корней волос и почти побежала к столовой. Артур запомнил направление, откуда она пришла, и то, как она прятала лицо. Запомнил машинально, как запоминал все, что не укладывалось в схему.

А потом Лорд Генри увидел его.

— ДОКТОР СКУКОТА! — заорал попугай с таким восторгом, будто встретил старого друга. — ДОКТОР СКУКОТА! ДОКТОР СКУКОТА!

Эхо трижды отразилось от арочного потолка и пропало в листьях лилий. Двое посудомоек у стены замерли с таким видом, будто их застали за чем-то неприличным.

Он когда-то слышал эти слова. Но тогда не придал им значению. А теперь они звучат при нем и в его сторону второй раз. Почему? Попугаи не изобретают слов. Попугаи повторяют. Значит, кто-то произнес это в этом холле. И этот кто-то…

Память подкинула короткий, сдавленный, замаскированный под кашель смешок из последнего ряда аудитории. Ну не может быть, они тогда не были даже знакомы.

— Прочь с дороги, чернь! — добавил Лорд Генри, распушив перья на загривке.

— Генри, — не выдержал Артур. — Еще одно слово, и я подарю тебя коту. Одна дамочка привезла такого. Ты слышал?

Попугай нахохлился, приняв вид глубоко оскорбленного пэра Англии.

— Какая дерзость для человека столь низкого происхождения! — Хлопки крыльев, возмущенные, частые. И обращение уже не к нему. — Не смей приближаться!

Под клеткой, распластавшись по мрамору, лежал мейн-кун Баунти. Шоколадный, огромный, неподвижный, как пушистая контрабанда, которую провезли через таможню, потому что таможенник не поверил своим глазам и подумал, что это мягкая игрушка. Он смотрел на попугая. Во взгляде его читались вечность и голод.

Артур успел подумать, что животное явно ждало, пока птица отвлечется. И что птица отвлеклась. На него. Баунти прыгнул.

Для существа размером с тумбочку прыжок был почти красивым: мощный толчок задних лап, вытянутое тело, растопыренные когти. Он целился в верхний край открытой клетки, куда Лорд Генри как раз шагнул с жерди. Но прыжок рассчитала природа, а не генетик. Кот не долетел ровно на десять сантиметров, врезался в алую бархатную портьеру и вцепился в нее всеми восемнадцатью когтями.

Портьера, сшитая итальянской мастерской и рассчитанная на то, чтобы красиво висеть, а не выдерживать десять килограммов шерстяного шоколада, поехала вниз. Кольца зазвенели по карнизу, как тибетские колокольчики. Баунти провернулся в бархате, запутался лапами, запутался головой, и через секунду под клеткой висел алый кокон, из которого торчал пушистый хвост и доносилось утробное, полное экзистенциального ужаса «мррраууу».