Страница 15 из 109
Он постарался пропустить шпильку мимо ушей и шагнул внутрь, морщась от хаоса. Книги лежали (а может, все-таки валялись?) стопками на полу, на столе, на подоконнике, которого не было, потому что в цоколе не было окон, но который она, судя по всему, соорудила из двух одинаковых икеевских тумбочек, водрузила туда страшный полуживой цветок и сымитировала наличие окна с помощью занавесок. Плед комом лежал на кровати с тем самым матрасом, о котором она говорила ночью (кстати, почему их прямым помощникам не выделяют удобное место для сна? Это иррационально). Кружка с недопитым чем-то ярко-красным. На стене, приколотые кнопками, три постера, на которых были кровь, зубы и что-то, что Артур предпочел не рассматривать. Беспорядок раздражал его, как зубная боль, ровно, непрерывно, отвлекая от всего остального, заставляя мысли скакать.
И как вообще, скажите на милость, она достала все эти нелепые вещи в блоке, где каждому выдавался одинаковый набор одинаковых предметов и мебели?
И кто такая эта Мари Кондо? Если она сравнивает его с женщиной, дело явно не во внешности, а в деятельности или поступках. Артур сделал мысленную пометку выяснить, пометку, о которой он, забегая вперед, не забудет, а выяснив, будет долго и молча размышлять — то был комплимент или оскорбление?
Лаборантка закрыла за ним дверь. Он так и остался стоять у самого порога, просто теперь с внутренней стороны. Не решаясь пройти дальше, потому что дальше не было ни одного квадратного сантиметра, который казался бы безопасным.
— Послушайте, — Артур заставил себя сосредоточиться на причине своего прихода. — Никто не должен узнать. Ни про сбой, ни про обмен. Нам обоим это невыгодно.
— Согласна.
— У нас с вами договоренность о неразглашении.
— Так ведь обсудили еще вчера. Уговор — молчим.
— Это не все.
Девушка молча сверлила его взглядом. В тусклом свете настольной лампы, единственной включенной в комнате, ее лицо казалось моложе, чем в лаборатории. И упрямее.
— Мне будет нужна ваша некоторая помощь… с моей формулой, — сказал он, и каждое слово выходило так, словно он вытаскивал его из себя пинцетом. — Пока все не образуется… я не могу остановить работу, понимаете?
Его собеседница, не отворачиваясь и не меняясь в лице, запустила руку в пакетик, достала оттуда сырный крекер, сунула этот оранжевый углеводно-химический ужас в рот и пару секунд хрустела. Просто хрустела. Глядя на него. После чего выражение ее лица сделалось подозрительно похожим на то, которое появлялось у его няни, шведки с железным характером, перед тем как она сообщала маленькому Артуру, что отдаст ему учебники обратно только после часа прогулки на свежем воздухе.
Артур сглотнул от этой поразительной схожести, девушка же склонила голову на бок и протянула ему пакетик с «угощением». Он нервно замотал головой.
— Я заметила, — наконец, заговорила она. — На презентации. Что ж. Обсудим.
И в этот момент Артуру стало по-настоящему страшно. Не так, как в зале, когда над ним смеялись, и не так, как в лаборатории, когда рушились стены. Иначе. Он стоял у двери в комнате без окон, пахнущей крекерами и малиной одновременно (это вообще, законно?), и понимал свое положение с той же ясностью, с какой час назад прописывал себе верный состав крема, глядя на собственные руки…
Он впервые в жизни нуждается в женщине. Не в имени на бумагах, не в приложении к плану, ни в матери и ее одобрении ради его целей.
В конкретной, растрепанной, хрустящей едой, содержащей всю таблицу Менделеева (а может и больше), женщине, явно не понимающей концепцию тапок.
Без которой он теперь не мог обойтись ни одного дня.