Страница 14 из 109
Он схватил первый планшет. Открыл файл с расчетами. Буквы, цифры, черточки. Схватил второй. То же самое. Перебрался в кабинет и подошел к стеллажу, выдернул с полки томик Альбертса, толстый, зачитанный до мягкости на корешке, открыл на репликации. Прочел абзац. Прочел его снова. Слова были знакомы, каждое в отдельности, но вместе они не складывались, как не складывается разговор на чужом языке, из которого выучил только приветствия. И очень сильно чесались руки проверить значения половины из этих самых слов.
Артур взял труды Страйера. Взял книгу Льюина. Взял собственные тетради двухлетней давности, синие, исписанные его почерком. Раскладывал на столе книги, как раскладывают карты в пасьянсе, который не сходится, впрочем, о существовании пасьянса он пока не знал. Стены внутреннего храма его знаний рушились не с грохотом, а тихо, беззвучно, как оседает снег с купола, и он стоял посреди этих бесшумно падающих стен. Совершенно потерянный.
Фундамент конструкции его мира исчез. На его месте осталась ровная, аккуратная плита, и на ней можно было построить что угодно, кроме того, что он строил всю жизнь.
Артур опустил взгляд на планшет, который все еще держал в руках, и вместо формулы увидел собственные пальцы, сжимающие его. Кожа на костяшках была сухой, с мелкими чешуйками, результат ежечасной обработки антисептиком. Трансэпидермальная потеря влаги, подумал он совершенно ясно. Нарушен липидный барьер. Ему нужен крем с церамидами и холестерином в соотношении три к одному. Наносить крем следует на влажную кожу, и ни в коем случае не тот, что стоит у него в ванной, потому что там в составе спирт на третьей позиции.
Он медленно, не замечая, как едва шаркает ногами, вернулся в зону лаборатории, сел на любимое кресло, даже не заметив, что не любимое все-таки убрали. И воззрился в потолок, как та самая лаборантка ночью, которая точно ему не приснилась.
Это действительно случилось.
Бесконечная лестница, у которой, как оказалось не было напарника в виде лифта, закончилась дверью, дверь открылась по его универсальному пропуску, и Артур оказался в коридоре, где пахло совсем иначе.* Не альпийскими лугами. Пахло разогретым пластиком кондиционеров, чем-то жареным и, кажется супом, а также тем неопределимым запахом, который стоит в местах, где живут много людей в маленьких комнатах: стиральный порошок, освежители воздуха, на которых написано «Альпийские луга» и которые этими лугами вовсе не пахнут, влажные полотенца. Лампы горели через одну, и в их мерцающем, желтоватом свете стены цвета овсянки казались еще более безнадежными, чем были на самом деле.
*[Прим.автора: Дорогой друг, я должна на секунду здесь заострить внимание, потому что то, что произошло дальше, заслуживает отдельного вздоха. За все десятилетия существования центра «Генезис Фарм» не было зафиксировано ни одного случая, когда обитатель верхнего яруса по собственной воле спускался в цоколь. Не было такого случая, потому что не было такой необходимости: все, что нужно небожителю, поднимается к нему само. Так что, когда Артур Игоревич Лазарев, не до конца осознавая собственных действий, миновал холл, где Лорд Генри проводил его подозрительным молчанием, и ступил на лестницу, ведущую вниз, он, сам того не зная, вошел в историю центра. Историю, которую, впрочем, никто кроме меня, не записал, и никто, кроме тебя, не прочел.]
Он шел по коридору, читая таблички на дверях. Фамилии, набранные одинаковым шрифтом на одинаковых пластиковых карточках, вставленных в прозрачный футляр — для возможности быстрой замены. Петров. Ахмедова. Сун. Какой еще Сун? Азия точно решила преследовать его. Коридор поворачивал, раздваивался, снова поворачивал, и Артур, который мог по памяти нарисовать план любого этажа наверху, дважды прошел мимо одной и той же двери с наклейкой в виде рыжего кота, прежде чем понял это. Где-то за стеной играла музыка с басами. Где-то смеялись. Где-то работала стиральная машина, и звук ее был таким домашним и простым, что Артур на секунду остановился, не понимая, что именно его в нем царапнуло.
Миронова. Табличка была такой же, как все остальные, только в правом нижнем углу красовался крошечный стикер с малиной. Артур понял, что так жители цоколя проявляют свою индивидуальность.
Он постучал.
Дверь сразу открылась, и он застыл, забыв, зачем здесь оказался.
Лаборантка стояла на пороге в большой футболке с кислотным принтом, который он не разглядел, в мягких носках вместо тапок и с пакетиком в руках, из которого шел резкий, химический запах чего-то, что по всем законам этого мира не должно было называться едой. По крайней мере не едой для людей. Она молча смотрела на него. Он молчал. Перевел взгляд от рук, с явно откусаной кутикулой на указательном пальце правой, на лицо. Но не смог сконцентрировать внимание на ее лице, волосы девушки были убраны в хвост, но часть прядей пропущена, по бокам и сзади. Совершенно неправильно и ассиметрично пропущена. Артур не видел такого давно, или никогда? Все, кто попадался ему на глаза всегда были одеты и ухожены соответственно дресс-коду. Даже садовник и механик в родительском поместье.
Он продолжал молчать. Хотелось развернуться и уйти, забыть, что спускался сюда, забыть о причине, которая его на это сподвигла.
Секунда. Две. Три.
— Эм… сегодня у меня не было смены у вас, — не выдержала девушка. — Так что ну… я уже отдыхаю. Вы, простите, время видели? Почти полночь.
Почти полночь? Артур опустил взгляд на Calatrava. Стрелки утверждали, что она права. Он не заметил, как прошли последние часы. Он не заметил, как прошел день. Мужчина мазнул взглядом поверх ее плеча и увидел, что было, в общем-то, неудивительно — беспорядок. Вещи лежали не на своих местах, и, что хуже, у них, судя по всему, и не было своих мест.
— У вас, — он кивнул на угол, — полка. На полу.
— И что?
— Она должна висеть.
— Она висит в моем сердце, — совершенно серьезно сказала она, а потом как-то снисходительно, словно смотрит на ребенка, улыбнулась. — Заходите, госпожа Мари Кондо. Не хочу, чтобы кто-то из моих увидел, как у моего порога трется небожитель.