Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 50 из 67

Вроде бы слышу шаги, даже ручка опускается. Уходит. Но затем снова его голос:

— Ты должна поговорить с братом и дедом и найти нормальную работу. Ты дочка своих родителей, и работа официантки тебе не подходит.

— Понятно, — вздыхаю, натягивая свитер, сейчас я Льва не вижу, шкаф надежно прикрывает меня.

— Что тебе понятно, Ева?

— Что ты всё ещё здесь и никуда не собираешься.

— Я бы ушёл, если бы дверь не захлопнулась.

Щёки тут же обдает жаром. Я-то, глупая, подумала, что он остался ради меня.

Застёгиваю джинсы, вылетая из укрытия, дёргаю ручку, дверь и вправду закрыта. Мне это не нравится. Не хочу я с этим мохнатым до утра сидеть. Куда все делись? Подслушивали же, а в коридоре орёт музыка.

Со всей дури бью ногой по двери, стучу кулаками и перебарщиваю, ощущая боль.

Он смотрит на меня. Затем подходит.

— Что там у тебя? Ударилась или что? — хмурится.

— Ничего. — Нарочно отворачиваюсь, пряча руку. Не его это дело.

— Я ведь всё равно посмотрю, Евангелина, дай руку.

Вздохнув, сдаюсь.

— Кажется, полоснула об ручку. Острое что-то попало.

— Дай посмотрю. — Резко тянет к себе.

— Какой же ты навязчивый, Ильин, прямо как заноза в пальце! — А сама уже и не вырываюсь, наблюдая за тем, как он осматривает мою ладонь, как сильные мужские пальцы копаются в карманах, выуживают пластырь. — Смотри-ка, наш Лев не только царь зверей, он ещё и доктор Пилюлькин, — истолковываю происходящее и чуточку млею. Уж больно заботливый, сильный, большой.

— Поговори мне ещё, Ева. — Отклеивает Лев защитную плёночку, аккуратно и очень деловито пришпандоривая пластырь к моей руке. — Получишь.

* * *

Ну зачем мы так близко? Его лицо касается моего, и на губах всё ещё пылает особенный мужской вкус. Ненавижу гада, всеми фибрами своей необъятной бывшемажорской души.

— Надо бы перекисью обработать, где у вас аптечка?

— Там где-то, — машу рукой в сторону стены напротив.

Я сейчас такая дурная, будто горсть снотворного проглотила. Всё плывет и кажется розовым. Забраться в постель и лечь, расслабиться. И пусть единорожки вокруг скачут, а я подушку обниму, прибалдевшая и очарованная. Большие горячие ладони всё ещё крутят мою руку. Стараются спасти от «смертельной» раны. И это так мило. Но мы же ругаемся. Мы же враги, и между нами так много нерешённых вопросов.

— Хватит! Лечение пора заканчивать. Не так уж и сильно я поранилась.

Пряди его курчавых волос касаются моих, и Ильин как будто меня не слышит. Вцепился в руку и не отпускает. Это тихое молчание пугает и околдовывает. Он продумывает план мести?! Или старается решить, как более жестоко поступить со мной? Наказать, уничтожить, распять? Опозорить, выставить на всеобщее посмешище? Уставился на мою ладонь и поглаживает, как будто там карта с сокровищами нарисована. Всё равно ведь не верит. Ни капли не верит.

— У нас где-то был запасной ключ, Лев Валерьянович, сейчас мы его найдём, он точно в этих шуфлядках должен быть. Ты же видишь: скважина свободная, значит, можно вставить ключ и выйти. Просто замок старый и застревает.

Я отворачиваюсь и начинаю искать, дергая ящики. А он притих, стоит в стороне, о чём-то размышляет. Его тяжелое дыхание заставляет меня нервничать, а потом он зовёт меня глубоким, хриплым голосом.

— Иди сюда. — Хватает меня за руки, возвращая к себе.

И это неожиданно нагло и дико распутно. Ильин меняется, превращаясь в источник возгорания.

— Я тебя так хочу, Ева, что это даже злость на тебя перекрывает.

У меня от этого шары на лоб лезут. Что это он такое задумал? Куда хочу? Зачем хочу? В смысле хочу?

— Я не понимаю, о чём ты! — Пытаюсь выкрутиться и отбиться.

— Всю тебя целиком хочу, так и съел бы. Вернее, медленно жрал бы на завтрак, обед и ужин.

Невольно смотрю на его руки, потом на широкие плечи, дальше на губы, понимая, что от его настырности и желания у меня шок.

А он как будто в состоянии отрешённости от всего окружающего. Гладит мои плечи, старается заключить в объятия, гладит по голове, зарываясь настырными пальцами в волосы

— Лев, не надо! Это сейчас вообще не в тему. Что ты делаешь? — захлебываясь от нехватки дыхания.

И пульс поднимается в неведомые дали. Ильин прижимает меня к себе, бесцеремонно откидывает волосы, припадает губами к шее и целует — как он целует! — словно я его жизненный источник.

Глаза закатываются сами по себе, дыхание становится совсем рваным, а мозги… Да нет у меня мозгов, растворились, как кусок сахара в стакане чая.

Толпа мурашек срывается с места, пускаясь в дикий пляс по телу. Жаркая волна прокатывается сверху вниз, и всё то состояние, что и так делало дурочкой, превращает меня в полную идиотку.

Как же приятно, как хорошо, прелестно, как сладко…

Он целует подбородок и лицо, щёки, мочки ушей. Он такой огромный и сильный, что я просто не могу ему сопротивляться.

— Надо остановиться, Ильин! Мы не договорили. Ты мне не веришь, обзываешь, ругаешь! Доводишь до слез каждую встречу. Ты меня унижаешь и постоянно лешаешь работы.

— И схожу по тебе с ума.

— Из-за тебя мне придётся голодать.

— Я накормлю тебя, — пауза: то ли поцелуй, то ли укус, — с рук.

— Нет! — Толкаю его в плечи. — Пожалуйста, остановись! Никто не ведёт переговоры, затыкая собеседнику рот. Пусть даже таким приятным способом.

— Ну вот. Тебе приятно, мне приятно, надо продолжать, — шепчет и жмёт так, что ребра трещат.

Сил не хватает оттолкнуться.

— Остановись!

— Не могу, — задыхается Ильин, сгребая меня в охапку, тащит на пыльный диван в углу.

У нас тут чего только нет. Даже умывальник и искусственный цветок в углу. Ну и диванчик, поеденный молью. Когда мы на него валимся, поднимается облако пыли.

— Ты же не хочешь, чтобы я сдох?

— Нет.

— Тогда раздевайся.

— Ай, — вскрикиваю оттого, что он нетерпеливо кусает мочку моего уха.

Горячо! Мамочки, он такой страстный. Дёргает туда-сюда мой свитер, никак не поймёт, как снимаются джинсы. Снова впивается в губы и так наваливается, что встать я уже не могу.

А в это время за его спиной поворачивается ключ в скважине, и открывается дверь. В комнату плывет как по течению наша великолепная Роза.

Она в шоке, я тоже. Бледная, как восковая кукла.

Конечно, она специально сюда приперлась, она же не дура. Она претендовала на этого мужчину, а я тут в каморке с ним на диване валяюсь.