Страница 39 из 81
Глава 11. Шансы и риски
— Чем могу помочь? — тут же спрашиваю разгневанную краснощекую женщину, а девочки, бросив на меня умоляющий о спасенье взгляд, тут же опускают лица под грозным натиском «смотрительницы дисциплины».
От дамы исходит волна жара и запах тяжелых, слишком приторных духов — что-то цветочное, но настолько концентрированное, что почти вызывает головную боль.
— Можете ли присмотреть, чтобы эти безобразницы стояли на коленях еще десять минут? — спрашивает дама, и это, честно сказать, странная просьба. — Мне нужно отлучиться в уборную, — добавляет она чуть тише, и теперь я понимаю, почему она все это время переминалась с ноги на ногу.
— Конечно, я присмотрю, — тут же киваю женщине.
— Только глаз с них не спускайте, не то опять что-то учудят! — рычит она напоследок и тут же берет курс в сторону ближайшего здания, то охая, то кряхтя по пути.
Я же подхожу к девочкам ближе, а они все так же стоят на коленях с поднятыми вверх руками и головы не смеют поднимать. Кончики пальцев все перепачканы чернилами, но все равно видно, что побелели — кровь отлила. Простые серые юбки смялись и испачкались землей на коленях, а легкие блузки пропитались потом от долгого стояния на солнце.
— И долго вы так стоите? — спрашиваю учениц, а они вздрагивают, будто я крикнула, а не спокойно, даже с сочувствием, обратилась.
— Почти полчаса, — нерешительно переглянувшись с подругой, отвечает брюнетка.
Она с опаской поднимает лицо — круглое, с острым подбородком, как у фарфоровой куколки, и такое же бледное. Щёки горят от жары, а на висках выступили капельки пота. Глаза голубые, красивые, но грустные и блестят от обиды и слез.
— Меня зовут Аврора, а вас? — решаю представиться девчонкам без фамилии и опускаюсь перед ними на корточки, чтобы не смотреть свысока.
— Сара, — отвечает брюнетка.
— Карин, — чуть медленнее отвечает блондинка, боязливо взглянув на меня.
Она, нужно признать, тоже красавица. Личико немного вытянутое, носик острый с маленькой горбинкой, и это придает ей какое-то особенное нестандартное очарование.
И цвет глаз не совсем понятный, то ли зеленый, то ли серый, как утреннее небо перед рассветом. От её волос, собранных в тугую косу, исходит лёгкий аромат лавандового мыла, которое есть в каждой комнате приюта.
— Вас наказали за то, что подслушивали чужие уроки? — спрашиваю я, и девочки, только что нерешительно, но с любопытством разглядывающие меня, тут же опускают головы.
— Я вам не враг. Ругать не буду, мне просто интересно, — спешу заверить их.
— В самом деле? — вскидывает голову брюнетку.
Не верит, опасается, что я заманиваю в ловушку, но это не так. Мало кто знает, но в свои юные годы, я тоже часто подслушивала уроки мальчишек, а когда это вскрылось, устроила маленькую революцию. С того ко мне и прилипали всякие забавные прозвища.
— Значит, лекарное дело? — продолжаю разговор, чтобы мы втроем тут не скучали, и с корточек перемещаюсь попой на газон.
Трава суховатая, теплая, покалывает даже через ткань платья, но не должна оставить следов.
— Это нечестно, что мальчикам можно все знать, а нам — нет, — только и бубнит брюнетка, а в ее голубых глазах вспыхивает детский праведный гнев. — Разве мы виноваты, что родились девочками?
— Нет, конечно, — соглашаюсь я, вспоминая, как в их возрасте сама задавалась этим же вопросом.
— И давно вы так уроки подслушиваете?
Молчат. Все еще боятся. Их руки начинают мелко дрожать от усталости, но они упрямо держат их поднятыми, словно даже в этом наказании хотят доказать свою стойкость.
— Когда я была в вашем возрасте, тоже случалось бегать на чужие занятия. И не мне одной. У нас была целая схема, — говорю девчонкам, и они тут же разом вскидывают головы и смотрят так, будто я признаюсь в смертном грехе.
— Вы шутите! — отрицает брюнетка, и блондинка, Карин, тут же согласно с подругой качает головой.
От резкого движения её коса перекидывается через плечо, и на конце я замечаю чернильное пятно — должно быть, остаток от спешных записей на запретных уроках.
— Зачем мне? — пожимаю плечами.
— И что за схема у вас была? — не выдерживает блондинка, хотя, точно так же как и подруга, еще настороже.
А я смотрю в их глаза и понимаю, что неспроста это недоверие живет в их головах и сердцах. Это приют. Дети, утратившие своих родных, лишенные той самой любви, что положена богами для каждого — бойцы с пеленок. И, судя по всему, уже не раз открывавшие сердца не тем взрослым и, видимо, нарвавшиеся на обман.
— Ну, нас было много в лицее. Тех, кто тоже стремился к «неположенным» знаниям. Но я не могу вам все рассказать — меня накажут, если я вас такому научу, — объясняю девочкам со всей искренностью, что у меня есть.
А они на фразе «нас было много» округляют глаза так, что становится ясно: «шайка особо опасных преступниц» состоит не только из них двоих. Так и думала.
— Вы ведь не только для себя делаете записи? — немного прищурившись, спрашиваю, и девчонки мгновенно бледнеют.
— С чего вы взяли? — напрягаются обе.
— В прошлый раз я видела других девочек, в этот — поймали вас. Вряд ли при таком стремлении к учебе, вы пропускаете занятия, значит, сменяете друг друга?
Ну все, совсем испугались. Даже воздух возле них загустел от напряжения.
— Записываете все в общую тайную тетрадь? — мягко продолжаю я, и девчонкам не остается места для маневра.
— Вы все расскажите смотрительнице? — пугается блондинка, а брюнетка тут же шипит на нее.
— Нет у нас никакой тетради! И мы только одни ходили! Не втягивайте других! — заявляет мне Сара, покрываясь невидимыми шипами, как ежик в моменты опасности.
— Я никому о ней не расскажу, — обещаю девочкам и всем своим взглядом показываю, что я им не враг.
— Тогда зачем расспрашиваете? — немного смягчившись, бубнит брюнетка, она же Сара.
— Хочу понять, насколько вы серьезны в своем стремлении к учебе, — честно отзываюсь я.
— Да была бы наша воля, мы бы всем классом ходили! И учились бы лучше мальчишек! Вы видели? Они там спят, зевают, жалуются на домашку, когда у них самые интересные уроки, а нас учат только вышивать, ходить прямо и зубрить этикеты разных округов наизусть! — с болью и едва подавляемой яростью выпаливает она.
Её руки наконец опускаются, не в силах больше бороться с усталостью, и она массирует запястья, покрасневшие от напряжения. На указательном пальце виднеется мозоль от пера — прямое свидетельство того, как много часов она провела за учебой.