Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 28 из 69

— Идея Анечки прекрасна во всех отношениях, но особенно в той части, где было сказано, что он натурально обалдеет. Но хочу напомнить, что с таким, потенциальным налётом на логово противника, возникли бы серьёзные сложности. И тут я говорю даже не о радиусе действия наших ретрансляторов, и не о скромной возможности аккумуляторных батарей беспилотников. Тут я говорю, о боезапасе, которого бы на тысячу дронов у нас попросту не хватило.

— Так у нас есть же боезапас, — удивился Лазутин, показывая в сторону двери. — Весь коридор в ящиках.

— Это Н. З. — неприкосновенный запас. Он для обороны бункера, если нас обнаружит враг, — напомнил я.

— То есть, ты сейчас предлагаешь обсудить новую операцию? — немного успокаиваясь от веселья, предположил Сергей.

— Не то чтобы предлагаю. Сегодня и так выпал тяжёлый день и пора всем отдохнуть. Просто я говорю, что нужно думать, где ещё нам взять мины и гранаты. Без них мы как без рук и не сможем помогать нашим на фронте, дестабилизируя обстановку на коммуникациях противника.

— Так все ж только — за. Давай думать, где будем искать снаряды, раз уж собрались, — улыбнулся Сергей, а потом зевнул: — А что там думать? Склад опять надо брать и всё тут.

— Это понятно. Осталось только понять какой склад. Нужно искать такой, чтобы на нём опять было мало охраны.

— У тебя есть такой на примете?

— Пока нет. Буду искать. И Анна поможет. Только вот думаю, это проблематично будет — немцы постоянно эту самую охрану увеличивают. И наши сегодняшние действия без сомнения только поспособствуют их дальнейшему усилению.

— Гм, ты прав, — сказал Сергей, налил себе тоже чая и, со вкусом откусив пряник, добавил: — Ну а если не найдёшь, то не вижу особой проблемы — сделаешь накладную и получим боезапас как в один из первых разов.

Я покосился на Галину Ивановну, которая услышав, что Кудрявцеву придётся вновь лезть в самое пекло, нахмурила брови. Было очевидно, что она уже давно считала нас всех одной семьёй и переживала за Сергея и за меня как за своих детей. Но, если я напрямую в операциях физически не принимал участие, то Кудрявцев постоянно был на передовой. И, разумеется, именно за него она беспокоилась больше чем за кого-либо.

Сказать по-честному я тоже переживал. Проникновение в тыл врага под чужой личиной — это всегда риск, особенно в ситуации, когда немцы настороже и боятся каждого шороха.

Мои размышления прервал голос Лазутина.

— Товарищи командиры, извините, что лезу в ваши военные обсуждения, ведь я человек сугубо гражданский, но раз у нас нечто вроде совета, то хотел бы кое-что сказать.

— Ой, Эдуард Алексеевич, только, прошу вас, умоляю, не заводите шарманку о том, что вы со мной собираетесь отправиться на немецкий склад. Говорю сразу: не возьму! И не просите! — покачал головой Кудрявцев. А потом добавил: — Мне одному проще!

— Да я, собственно, и не собирался напрашиваться… — немного растерявшись и явно расстроившись, произнёс бывший преподаватель. — Я понимаю, что пока не достаточно компетентен в разведывательной деятельности. Я отдаю себе в этом отчёт и понимаю, что могу своими не профессиональными действиями подвести напарника в самый неподходящий момент. Конечно же, не специально, а по случайности или из-за того, что не успею вовремя отреагировать на изменившуюся ситуацию, но цена ошибки будет чрезмерно высока — это не только моя жизнь, но и ваша, Сергей. А я не хочу этого. Поэтому, если позволите, я хотел бы другое предложить. Возможно, это вас заинтересует?

— Мы слушаем вас, Эдуард Алексеевич, — произнёс я, на секунду с неодобрением глянув на Кудрявцева, который уже не раз осуждал учителя за его боевой порыв.

«Надо будет с ним поговорить, — думал я. — Оно понятно, что он не хочет рисковать, в том числе и жизнью бывшего преподавателя и как человек прямой, да к тому же военный, недвусмысленно об этом говорит. Только вот забывает он, что общается не с военными, которые за время службы привыкают рубить правду матку сразу и на корню, а с теми самыми гражданскими, которые от такой прямоты зачастую теряются, либо принимают близко к сердцу и обижаются. Конечно, можно сказать, что на обиженных, мол, воду возят. Но сказать-то можно, а для дела — тайная обида и недоговорённость одного члена группы на другого, может закончиться плохо. Вот обидится Лазутин на то, что его в очередной раз отшили, и потеряет инициативность, превратившись просто в исполнителя, который слепо делает, что и когда ему говорят. И это будет плохо — для общего дела плохо!»

А между тем Эдуард Алексеевич озвучил свою мысль:

— Так вот что я хочу сказать: в виду того, что уже было сказано — немцы усилили бдительность на складах с боеприпасами и тому подобное, я предлагаю обратить внимание не на склады с бомбами, а на небольшие склады с ГСМ. Возможно, они охраняются меньшими силами, и тогда мы можем ими заняться без чрезмерного риска.

— Так топливо же у нас есть. Пока хватит, а после ещё раздобудем, — парировал Кудрявцев. — Опять же, его можно сливать с захваченных грузовиков. Я уже умею это делать, чуть ли не лучше, чем кто-либо — из бочек, что мы из вагона тиснули, столько нахлебался, что, считай, профессионалом стал.

Аня тоже не поняла, куда клонит бывший преподаватель и сказала:

— Эдуард Петрович, вы не поняли — нам мины и гранаты нужны, а не бензин.

Но Лазутин покачал головой, показывая, что всё он правильно понял.

— Нет, товарищи, это вы меня не поняли, — сказал он. — Я ведь не предлагаю использовать то захваченное топливо для заправки техники и генератора. Я предлагаю использовать его в качестве оружия. Вы же знаете про коктейли Молотова, которые помогли остановить немецкие танки под Москвой?

— Гм, — хмыкнул Сергей и посмотрел на меня: — Что скажешь? Интересное предложение?

Я задумался и через пару секунд ответил:

— Интересное. Только очень проблематичное.

— Почему вы так считаете? — спросил Лазутин.