Страница 52 из 72
Потом ассистент занялся нашивками за ранения. Красные полоски постепенно складывались в настоящий забор. Единственная жёлтая среди них почти терялась. Всё вместе выглядело гораздо хуже, чем я ожидал. Пока всё это было написано только в документах, а рубцы прятались под одеждой, можно было не думать, сколько раз меня уже разбирали и собирали обратно. Теперь всё это красовалось на одном кителе.
— Примеряйте.
Я надел. Ткань непривычно тянула грудь. Портной поправил одну колодку, отступил и удовлетворённо кивнул.
— Вот теперь порядок.
В Центральный дом армии меня привезли к назначенному времени. Возле входа стояли машины, по ступеням поднимались офицеры и пожилые мужчины с женщинами под руку. Я увидел несколько Золотых Звёзд и немного успокоился. Среди таких людей никто на меня особенно смотреть не должен был.
Пока я не снял шинель, так и было. У гардероба женщина взяла её, подняла глаза и задержалась взглядом на моей груди. Потом посмотрела на лицо.
— Ваш номерок. Проходите пожалуйста. — Хотя до этого всем говорила только: «Следующий».
Я поблагодарил и отошёл. В фойе меня встретил офицер, сверился со списком и повёл дальше. На ходу я заметил, как один мужчина перестал разговаривать и проводил меня глазами. Его собеседник тоже обернулся. Потом повернулась женщина возле колонны. Потом ещё двое. Я уже начинал понимать, что спокойно отсидеться не получится.
— Серёгин?
Ко мне подошёл генерал с Золотой Звездой. Лицо было знакомое. Я видел его по телевизору, читал о нём в газетах ещё в Афганистане.
— Так точно.
Он представился и протянул руку.
— О вас слышал.
— Рад знакомству, товарищ генерал.
— Где в Афганистане служили?
— Асадобад.
Он кивнул. Поговорили о гарнизоне, о его не простой местности, о знакомых командирах, которые служили в нашем отряде. Вокруг постепенно собрались ещё несколько человек. Я отвечал, стараясь не говорить лишнего, и всё сильнее ощущал на себе чужие взгляды.
Кто-то спросил возраст. Я ответил. Пожилой полковник внимательно посмотрел на нашивки.
— Насыщенная у вас служба, капитан.
— Я бы предпочёл поспокойнее.
Он криво усмехнулся.
— Это многие предпочли бы.
Первую журналистку я заметил ещё до того, как она подошла. За ней шёл мужчина с микрофоном, дальше оператор. Сопровождавший меня офицер тоже их увидел, но останавливать не стал.
— Сергей, можно несколько вопросов?
— Если недолго.
— Вы тот самый Сергей Серёгин, который освободил советских геологов в Анголе?
— Участвовал в их освобождении.
— Это ваша фотография была опубликована в зарубежной прессе?
— Моя.
— Вы действительно проникли к повстанцам под видом перебежчика?
— Подробности операции я обсуждать не могу.
Она чуть наклонила голову.
— Но самолёт захватили вы?
— Я обеспечивал вылет самолёта с освобождёнными людьми.
— Почему не улетели с ними?
Я посмотрел на микрофон.
— Обстановка не позволила.
— Вы остались прикрывать взлёт?
— Да.
— И как потом выбрались?
— Вернулся в расположение союзных войск.
Она ждала продолжения. Я молчал.
— Это всё, что вы можете сказать?
— На эту тему — да.
Журналистка перевела взгляд на награды.
— А Героя Советского Союза вам присвоили за Анголу?
— Да.
— Почему об этом стало известно только теперь?
— Ранее действовали ограничения на публикацию сведений.
— А в Афганистане за что вас награждали?
Сзади подошёл ещё один мужчина с блокнотом. Теперь передо мной было уже три человека, не считая оператора. Я сказал несколько общих фраз о разведке, о выполнении боевых задач. Назвал район службы. На вопрос о Красном Знамени ответил, что участвовал в обороне укрепленного района совместно с афганскими военнослужащими. Сразу посыпались новые вопросы. Где? Сколько дней? Сколько было людей? Кто командовал? Правда ли, что там почти никто не выжил? Я понял, что любое моё слово или фраза вызывает десяток вопросов, на которые отвечать уже нельзя.
— Извините. Подробнее не могу.
— Даже спустя столько лет?
— Даже сейчас.
Оператор снимал мою грудь. Я видел, как он медленно опускается объектив от Звезды к орденам, потом возвращается к нашивкам за ранения. Очень хотелось прикрыть их рукой.
В зале меня посадили рядом с другими приглашёнными на первых рядах. Пока выступали артисты, я старался смотреть на сцену. Но боковым зрением замечал, как люди оборачиваются. В перерыве подошёл пожилой мужчина с двумя Золотыми Звёздами. Я узнал его сразу и поднялся.
— Сидите, сидите, — сказал он. — Хотел познакомиться.
Он назвал имя, хотя в этом не было никакой необходимости. Я представился. Он спросил, откуда родом, давно ли в Москве. Потом посмотрел на правую сторону кителя.
— Беречь себя надо. В молодости кажется, что всё зарастёт и прошло без последствий, но с возрастом старые раны дают о себе знать.
Он сказал это без назидания, словно продолжал давний разговор. Я только кивнул.
На банкете меня посадили за стол с ветеранами Великой Отечественной. Я сначала чувствовал себя ещё хуже, чем перед журналистами. Здесь были люди, о которых мне рассказывали в школе. Настоящие. Старые, с негромкими голосами, с медленными движениями. Я ожидал вопросов о службе, а меня спросили, положить ли картошки. Потом передали хлеб. Потом один из соседей попросил подвинуть бутылку минеральной воды, которую сам не мог достать.
Никто не разговаривал со мной как с мальчишкой. Не хлопал снисходительно по плечу, не предлагал рассказать, сколько я убил врагов. Обращались вежливо и уважительно, по имени и отчеству, внимательно слушали, когда я отвечал. От этого было непривычно и даже немного стыдно. Мне казалось, что сейчас кто ни будь подойдет и скажет, что мне тут не место, что я случайно оказался среди них.
— Вы всё на свой китель смотрите, — заметил сосед слева.
Я поднял глаза.
— Не привычно. Я его редко надеваю. Тяжёлый.
Он улыбнулся.
— Сначала всегда мешает, потом привыкните.
Мы выпили понемногу. Разговор зашёл о службе. Я назвал несколько мест, где побывал. Об Анголе сказал только то, что разрешили. Сосед внимательно выслушал.
— Слышал я эту историю. Людей сколько вывезли?
Я ответил. Он кивнул.
— Хорошее дело сделали.
И всё. Без Бонда, без Рэмбо, без удивлённых возгласов. Позже спросили о том, терял ли я на боевых выходах своих товарищах.