Страница 43 из 72
Начали с того, что Волкова могла видеть сама. Я отмечал верные подробности, исправлял ошибки, объяснял, где она пересказывала чужие слова. Подполковник спрашивал спокойно и очень точно. Его интересовали не красивые места статьи, а мелочи: кто слышал моё имя, называл ли кто-нибудь фамилию, остались ли документы, кому я представлялся и кто из находившихся на аэродроме мог меня запомнить. Постепенно раздражение прошло. Я понял, почему меня выдернули из госпиталя. Газета уже протянула ниточку в ЮАР. А там вполне могли найтись люди, которые помнили гораздо больше Волковой.
— Они могут выйти на тех, кто меня допрашивал, — сказал я.
Подполковник поднял голову.
— После взлёта?
— Нет. Когда я был у повстанцев. Там были не только специалисты из ЮАР но и люди Симбы. А Симба всегда охотно общался с западными журналистами.
— Вы можете назвать имена и фамилии?
— Что помню — назову. Но в моих отчётах всё было.
— Отчёты поднимут. Сейчас необходимо понять, что могут получить журналисты.
— Могут узнать, что я жив.
Гуревич перестал писать. Я посмотрел на лежавшую перед нами фотографию.
— Она рассказала про погибшего человека. Но повстанцы-то и военные ЮАР точно знают, что я выжил.
— Да, — ответил подполковник. — Именно поэтому мы здесь.
Морозов откинулся на спинку стула.
— И именно поэтому тебя пока никуда не отправят.
— Меня и врач никуда не отправляет.
— Теперь ещё и Москва.
Я потёр лицо рукой. От долгого сидения начало ныть плечо. Гуревич заметил, предложил сделать перерыв, но я покачал головой.
— Давайте закончим.
Закончили мы только через два часа. Мне дали прочитать записанные пояснения. Я исправил несколько фраз, поставил подпись. Подполковник собрал бумаги, убрал перевод в папку, а газетная копия осталась на столе.
— До дальнейших указаний будете находиться в Чирчике, — сказал он. — О новых назначениях пока речи нет. Если кто-либо попытается связаться с вами по поводу Анголы, немедленно доложите.
— Кто попытается? Корреспондент из ЮАР сюда позвонит?
— Возможно, никто. Но вы должны знать порядок действий.
Я кивнул. Порядок действий мне объясняли уже не первый раз в жизни. А ещё много раз объясняли последствия того, если он будет нарушен. Причем последнее занимало куда больше времени и объёма написанных страниц различных подписок.
Подполковник вышел вместе с Гуревичем. Морозов остался. Он подождал, пока дверь закроется, взял газетную страницу и снова посмотрел на фотографию.
— Вот ведь как получилось. Мы столько лет молчим. Бумаги прячем, людей предупреждаем. А она взяла и рассказала.
— Ей было о чём рассказать.
— Я её не осуждаю, Серёга.
Я откинулся на спинку стула. С Волковой я даже попрощаться толком не успел. Не знал, куда она потом вернулась, есть ли у неё дети, как сложилась жизнь. А она, оказывается, всё это время обо мне помнила. Как она там в статье сказала? «Я даю это интервью в память о герое, которому обязана жизнью»…
— Мне копию оставят? — спросил я, кивнув на статью.
Морозов посмотрел на меня.
— Зачем?
— На память. Прочитать ещё раз.
Он помолчал, потом собрал листы перевода.
— Узнаю у Гуревича.
— Спасибо.
Мы вышли из кабинета. Морозов проводил меня до лестницы.
— Иди устраивайся. Комната твоя за тобой осталась. После обеда зайди в санчасть, я уже предупредил.
— Олег.
Он остановился.
— Я рапорт на увольнение подам.
Морозов посмотрел на повязку, выглядывавшую из-под воротника, потом мне в лицо.
— Сейчас?
— Сейчас.
Он не стал ни сердиться, ни уговаривать.
— Пиши. Передам по команде. Только на быстрый ответ не рассчитывай.
— Из-за статьи?
— В том числе.
Я кивнул. По дороге к общежитию я остановился возле скамейки. Шея вдруг ни с того, ни с сего разболелась, да и устал я за это утро так, будто снова прошёл с группой полдня по горам. Я сел, достал выписку из госпиталя и сложенный лист с адресами семей. Сегодня я напишу рапорт и письма родным погибших. Я откладывал всё это на потом, но теперь решился. Чистую бумагу можно будет взять у дежурного. Но главное рапорт. Самая главная тайна, из-за которой, по моему мнению, меня держали на привязи, теперь раскрыта. Спасибо Волковой. Пора начинать борьбу за свою свободу, ведь я тоже заслужил право на мир.