Страница 5 из 7
Они читали хором, и так проникновенно, так сердечно звучали эти слова, что у многих показались на глазах слёзы. Усатые гренадеры то и дело останавливались перед этими мальчишками и с самым серьёзным видом благословляли их размашистым крестом. Благословляли тех, кто мечтал сделать хоть что-то для пользы Отечества, но не мог предпринять ничего другого, как только проводить ратников на бой сердечной молитвой.
С тех пор это повторялось не раз, это стало почти традицией. Мимо здания лицея проходили гвардейские полки и отряды ополченцев. И лицеисты, не в силах усидеть на месте, выбегали на улицу проводить воинов общей молитвой о даровании победы в сражении.
По воскресеньям, когда родные приезжали навещать учеников, кто-нибудь обязательно привозил реляции[3], и лицеисты жадно слушали сводки о ходе боёв, о потерях и успехах российского воинства. Каждый день в свободное время они собирались в газетной комнате и наперебой читали всё, что только можно было, и спорили в попытках понять происходящее. Приходили профессора и разъясняли то, что было недоступно их пониманию.
Когда же явилась весть о пожаре в Москве, всех охватило уныние. Опасаясь, что Наполеон двинется на столицу – тогда это был Санкт-Петербург, – власти даже хотели эвакуировать воспитанников, а лицей перевести в другие края. Но, ко всеобщей радости, в годовщину образования лицея – 19 октября – французы покинули Москву. Уныние сменилось всеобщим ликованием.
Надо признать, что Александр Пушкин не был примерным учеником. К тому же и характер у него оказался непростым. А уж репутация!.. Он слыл шалуном и вольнодумцем. Все знали, что он увлекался Вольтером и Барковым. Да и сам порой озоровал в стихах, насмехаясь, бывало, над преподавателями. Учитель рисования и гувернёр лицея Сергей Гаврилович Чириков отмечал:
– Александр Пушкин? Легкомыслен, ветрен, неопрятен, нерадив, впрочем, добродушен, усерден, учтив, имеет особенную страсть к поэзии.
Ему вторил и профессор нравственных наук Александр Петрович Куницын, признававший одарённость мальчика, но при этом оценивавший его беспристрастно.
– Пушкин весьма понятлив, замысловат и остроумен, – уверял он, – но крайне неприлежен. Он способен только к таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень невелики…
Поэтический дар его уже тогда был признан и товарищами, и преподавателями. Как-то профессор математики Яков Иванович Карцов вызвал Пушкина к доске решить уравнение. Александр долго топтался возле доски и писал что-то, не имеющее отношения к делу. Наконец Яков Иванович спросил:
– Ну что же, Пушкин, решили вы уравнение или нет? Чему у вас икс равняется?
– Нулю, – подумав немного и заулыбавшись, отвечал сконфуженный Александр.
– Понятно! – неприметно улыбнулся Яков Иванович. – У вас, Пушкин, в моём классе всё кончается нулём. Садитесь на своё место и пишите уж лучше стихи.
К слову сказать, Яков Иванович очень любил эпиграммы Александра Пушкина, но только в том случае, если они были направлены на других преподавателей, а не на самого Якова Ивановича.
Когда же в 1815 году на переводном экзамене Пушкин прочитал своё стихотворение «Воспоминания в Царском Селе», приглашённый Гавриил Романович Державин, человек уже не молодой, откровенно дремавший до выступления Пушкина, вдруг оживился и даже воспрял. «О, громкий век военных споров, / Свидетель славы россиян!..» – звучал в полной тишине голос юного поэта.
– Я не умер! – воскликнул старый поэт дрожащим голосом, едва Пушкин кончил читать. – Вот кто заменит меня!
Пришедший в восторг Державин пожелал обнять юного поэта. Но смущённый Пушкин убежал, так что даже найти его не смогли.
– Куда же ты пропал? – спрашивал друга Пущин. – Мы искали тебя повсюду. Державин был в восхищении; он тебя требовал, хотел обнять…
– Я не в силах тебе описать состояния души моей, – горячо шептал ему Пушкин, – когда дошёл я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом. Не помню, как я кончил своё чтение, не помню, когда убежал.
А спустя два года, перед самым окончанием лицея Пушкин под именем «Сверчок» был принят в «Арзамас» – общество литераторов, объединившихся вокруг Карамзина. Среди «арзамасцев» был и дядя Александра – Василий Львович. Принятие в это общество имело для Пушкина огромное значение – для него это знаменовало признание его как поэта, вхождение в литературу.
Окончив лицей, Пушкин поселился в Петербурге и целых три года – с 1817-го по 1820-й – прожил в столице. Он мечтал стать военным, но в те годы служба в гвардии была недешёвым удовольствием и требовала немалых денег – всю амуницию офицер должен был покупать сам. Да и лошадей, как правило, покупали сами. Но отец Александра – Сергей Львович – был человеком небогатым, к тому же ещё и скуповатым. Он просто испугался предстоящих расходов и настоял, чтобы сын посвятил себя гражданской службе. И Александра Пушкина зачислили в Коллегию иностранных дел.
В этот период круг общения Пушкина стал весьма широк. Он продолжал поддерживать отношения с товарищами по лицею – с Антоном Дельвигом, Иваном Пущиным, Вильгельмом Кюхельбекером, – сблизился с военными, героями войны 1812 года, с членами Союза Благоденствия, мечтавшими об уничтожении в России крепостного права и о появлении Конституции. После победы над Наполеоном Россия переживала подъём – всё вокруг словно кипело, все жаждали деятельности, перемен к лучшему, ждали преобразований в стране. Многим представлялось, что в отмене крепостного права должна проявиться благодарность государства и царя простому народу, поднявшемуся на борьбу с захватчиком. Но царь не торопился.
Среди знакомых Пушкина были и будущие декабристы – офицеры, поднявшие в декабре 1825 года восстание, чтобы свергнуть власть царя и освободить крестьян. Никита Муравьёв – один из организаторов тайного общества декабристов Союза Спасения; Михаил Лунин, Иван Якушкин – всё это были хорошие знакомые Пушкина. В то же время он входил в общество «Зелёная лампа», возникшее в 1819 году. Члены общества собирались не только ради обсуждения серьёзных политических вопросов, но и просто ради приятного общения. Здесь царил дух игры и веселья.