Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 3 из 7

Саша впервые приехал в Захарово пятилетним ребёнком и первым делом… растерялся. Всё было так странно и непривычно – и лес, темнеющий на горизонте, и огромные душистые липы возле дома, и пруд с лягушками, и неумолчное пение птиц, и бескрайний цветущий луг, а ночью – золотые звёздочки в ясной синеве неба. Сначала он пугался и леса, и лягушек, и высокого неба. Но прошло дня два, и Саша освоился на природе. Там, в городе, он слыл неуклюжим, угрюмым ребёнком, не умевшим играть и трудно сходившимся со сверстниками. Но в деревне его словно подменили. Как рыба, выброшенная на берег и снова попавшая в воду, он будто оказался в родной среде, незамедлительно превратившись в резвого мальчишку, игривого и смешливого шалуна.

– Пущай шалят! – улыбалась, бывало, няня Арина, пока Саша с младшим братом Николенькой и сыном самой Арины Стефаном носились по усадьбе, то кувыркаясь в траве, то резвясь в нагретой солнцем воде пруда, окружённого старинными липами. И только под вечер няня уводила домой эту маленькую ватагу. После стакана тёплого молока и хлеба с мёдом Саша и Николенька отправлялись в свою комнату. Приходила бабушка, крестила обоих, приговаривая «Ну, спите скорее… Христос с вами…», и целовала каждого в лоб. Потом приходила Арина, и мальчики, затаив дыхание, слушали сказку про Бову-королевича.

– …Был у Бовы дядька Симбалда, пришёл он на конюшню и нашёл Бову под яслями, заплакал и говорит: «Государь мой, храбрый витязь Бова-королевич! Матушка твоя злодейка, прекрасная королевна Милитриса. С королём Додоном извела она государя моего, а твоего батюшку, доброго и славного короля Видона. А ты мал ещё и замстить покуда не можешь за смерть отца своего. Побежим, государь, во град Сумин, тот град крепок вельми».

Стрекотал где-то сверчок, тёплый ветер шевелил кисею на окнах, старые липы перешёптывались в саду, трепыхался огонёк в глиняном ночнике и освещал морщинистое лицо Арины, её белый чепец. Сашины веки тяжелели, и вот уже Бова-королевич кланялся ему со словами «…и ты ныне возрадуйся», и нянин голос долетал откуда-то издалека:

– …Мирен сон и безмятежен даруй им, Господи…

Ах, если бы можно было остаться в Захарове! Но на зиму приходилось возвращаться в Москву, потому что начинались занятия, приходили учителя. И только с весны до осени дети Пушкиных на протяжении нескольких лет жили в бабушкином имении. Захарово стало по-настоящему любимым домом, куда хотелось возвращаться и откуда не хотелось уезжать. Даже повзрослев немного, Саша всей душой стремился под захаровские липы. И хотя, год за годом, от прежних игр он отошёл, да и брат Николенька, с которым они резвились когда-то в бабушкином имении, умер от простуды, его привязанность к тем местам оставалась неизменной. Мало-помалу с деревенскими ребятами общаться становилось всё сложнее – ведь они работали наравне со взрослыми; к тому же чем дальше – тем меньше было общих интересов у любившего книги барчука и неграмотных крестьянских детей. Вместо бурного веселья и засыпания под нянюшкины сказки Саша всё чаще засиживался с книгой. Его кудрявую головку видели в беседке, где он наблюдал закат, встречал сумерки, дожидался появления звёзд, слушал, как пастух щёлкает бичом, отправляясь в ночное. А когда ночь опускалась на землю, мальчик внимал пению соловья и цикад. Иногда приходила бабушка Мария Алексеевна, садилась рядом и обнимала его за плечи. И тогда они вдвоём молча сидели, прислушиваясь к звукам ночи и вдыхая волнующие летние запахи.

А если выдавались дождливые, ненастные дни, все оставались дома. В столовой зажигали камин, дети располагались вокруг бабушки, устраивавшейся с вязанием в своём любимом кресле, и слушали рассказы о русской старине; о Борисе Годунове, чьей вотчиной было ближайшее к Захарову село Вязёмы; о Петре Великом, не раз бывавшем в Вязёмах у князя Бориса Алексеевича Голицына, которому и пожаловал село; о предках – Пушкиных и Ганнибалах.

– А что, бабушка, – спросил как-то Саша, – бывал ли Абрам Петрович здесь у нас – в Вязёмах?

– Как не бывать! – откликнулась Мария Алексеевна. – Уж наверняка бывал. Вот царь Пётр наезжал к Борису-то Алексеевичу и арапа своего – прадеда вашего – с собой брал. Известное дело: куда царь, туда и арап его.

Саша, забиравшийся с ногами в кресло поглубже, ловил каждое бабушкино слово. История увлекала его не меньше литературы. В воображении вставал перед ним деревянный годуновский дворец и каменный храм о пяти верхах, чей благовест плыл над округой. А вот и царь Пётр Алексеевич широким шагом поднимается по ступеням голицынского с башенкой дворца, и следом, не отставая от царя, – юный Абрам. Вязёмы – со старинным двухъярусным храмом, со звонницей годуновской, с остатками земляного вала, видевшие Смутное время, встречавшие великого преобразователя страны, – стали для Саши средоточием русской истории, словно именно отсюда вышла сама Россия.

Родительский дом так и не сделался родным. После Захарова домом стал лицей. Наступило время, когда Сергей Львович озаботился будущим старшего сына. А тут как раз – дело было в 1810 году – по Москве прошёл слух, будто в Царском Селе близ Петербурга открывается лицей – учебное заведение совершенно нового типа. Лицеистов будут готовить к государственной службе – например, дипломатической или военной. Разумеется, учиться в то время принимали только дворянских детей. Да и то не всех подряд. Пушкинский род был из древних, так что с этой стороны осложнений не предвиделось. Оставалось только определиться, кто отвезёт Александра в Петербург и договорится о зачислении. Сначала никто не знал: что это такое – «лицей». Но когда стали поговаривать, будто в лицее будут воспитываться младшие братья императора Александра I – Николай и Михаил, все вопросы исчезли сами собой. Ещё бы! Не каждому выпадает честь учиться в одном классе с великими князьями. Узнав об этом, Сергей Львович Пушкин, уже задававшийся вопросом – где и как дать образование старшему сыну? – решил во что бы то ни стало определить Александра в новое учебное заведение. Дядя Василий Львович взялся отвезти племянника в Петербург. И в 1811 году Александр с дядюшкой покинули Москву, отправившись на встречу с новым, незнакомым и даже немного таинственным лицеем.