Страница 83 из 173
Колонна потянулась обратно к крепости. В арьергарде плёлся отряд пленных французов – угрюмых, с перевязанными ранами. Впереди шагал капитан с эполетами из серебряных нитей в изодранном мундире; он с ненавистью оглядывался на скалы и на идущий рядом конвой.
Егоров ехал молча, думая о своём. О том, что скоро опять будет бой, а впереди ещё не одно сражение на этой чужой для русских земле. И никто даже не подозревает о страшной кульминации всей этой войны – Альпийском походе. Вот уж действительно о чём загодя нужно ему подумать. Может, Суворову посоветовать что-нибудь? Но что? Подготовить вьючных лошадей и мулов заранее, не надеясь на австрийцев, чтобы на себе тяжести не тащить? Посоветовать избрать другой, более безопасный путь в обход Альп и послать Венский гофкригсрат к чёрту? Ну да, так он его и послушает… У Александра Васильевича всегда в голове свой план, да и он даже не властен над собой – над ним сейчас и Петербургский, и Венский дворы довлеют. Высочайший указ – следовать в Альпы! Безоговорочно! Срочно! И ведь пойдёшь. Егерей жалко, солдат русских. Многие из них, сейчас весёлые и усталые, топающие по горной тропе или марширующие по землям Италии, не дойдут до дома. Но такова уж доля солдатская – держать удар. И всё равно облегчить поход нужно попытаться. И помнится, именно после него смертельно заболел русский военный гений – Суворов. Спасти, укрыть его, дать ещё хотя бы год жизни… А там – новый император Александр и его знаменитое:
«При мне всё будет как при бабушке»
. Воспрянет Александр Васильевич, ещё и, глядишь, опыт Итальянской кампании обобщит и новые военные труды для потомков выпустит. С таким наследием и против Наполеона воевать будет легче.
– Алексей Петрович, – к командиру егерей подъехал Поздеев. – А ведь мы сейчас тут дверь прикрыли. Французу теперь либо через нас, через перевал с крепостью напролом лезть, либо в дальний обход, по козьим тропам, неделями кружить.
– Через нас придётся, Григорий Михайлович, – кивнул Егоров. – И они непременно полезут. Чую я, Моро без боя нам не уступит, ему непременно прорываться на равнину нужно. Так что готовь своих казаков, батюшка генерал, к рейдам. Будем его щипать со всех сторон, пока он в этих горах плутает.
– Это мы завсегда рады, – осклабился командир казаков. – Пощипать – наше дело. Не зря же свои сотни с твоим дозором на юг отправил.
Солнце поднялось в зенит, заливая светом зубчатые хребты. А здесь, на кручах Апеннин, разгоралась своя война – война за каждый камень, где любой безымянный выступ мог стать для солдата последним.
В Чеву вошли к вечеру. У ворот победителей встречали оставшиеся в крепости роты и местные жители с вином и хлебом. Тут же теснились сотни мужчин, многие – в мундирах национальной гвардии Пьемонта. Молва об успешной военной кампании в горах против французов со скоростью молнии облетела окрестности, а это означало, что отбоя от новобранцев, желающих сражаться против общего врага, теперь не будет.
Егоров, спешившись, прошёл в комендантский дом, а вскоре пришли первые донесения от дозоров, ушедших в дальнюю разведку. Вести были тревожные: дивизия Виктора хоть и замешкалась у моста за дальним перевалом, получив известие о разгроме своего авангарда, не отступила, а встала лагерем в десяти верстах, поджидая подхода других частей. А из Генуи по горным дорогам, как поведали местные жители, уже тянулись огромные обозы с припасами и свежими войсками. Армия Моро готовилась прорываться через Апеннины.
– Ничего, господа, положение наше крепкое, – подытожил Алексей, разглядывая с заместителями карту. – У нас тут уже есть своя крепость, есть подкрепление из пьемонтцев и есть как минимум три дня, чтобы подготовиться ко встрече. За эти три дня, имея запасы пороха, можно и горы перепахать. За работу, господа.
За окном догорал закат. Впереди была ночь, полная тревог, и новый день, который для многих мог стать последним. Но измотанные переходом солдаты спали крепко. Они знали: генерал с командирами их не выдадут, они непременно что-нибудь придумают.
Алексей вышел на стену. Егеря караульной смены, зябко кутаясь в шинели, несли вахту – ночи в горах даже в конце мая дышали ледяной сыростью.
Во внутреннем дворе у костра примостились волонтеры и стрелки из полковой команды. Кудряш, мурлыча себе под нос незатейливый мотив, неторопливо гонял шомполом в стволе своей винтовки. Макарыч, скинув сапоги, вытянул ноги к огню и довольно жмурился. Рядом на колодах примостились Пяткин и Афанасьев. Крылов Яков, сидя чуть поодаль, молча возился с курком.
Василий долго смотрел, как Кудряш ловко орудует шомполом, потом не выдержал:
– А дай-ка подержать?
Иван поднял глаза, покосился на Пяткина. Тот чуть заметно кивнул.
– Держи.
Афанасьев принял винтовку бережно, словно младенца. Приложился, прицелился куда-то в темноту, повёл в стороны стволом. Лёгкая. Приклад словно слился с плечом.
– Хороша, – произнёс он негромко, возвращая оружие. Немного помолчал, потёр ладонь о ладонь. – А может, и впрямь через годок к вам податься?
Кудряш усмехнулся, принимаясь за чистку дальше:
– А чего ждать-то, Вася? У нас дело завсегда найдётся.
– Конечно, найдётся, – поддержал Пяткин, подбрасывая ветку в огонь. – До конца кампании ещё ой как далеко. Так что ты тут набивай руку, Василий Иванович. Я тебе дам пострелять. Пригодится.
– Да я-то набью, – хмыкнул Афанасьев. – Только непросто это – между полком и генеральским поместьем выбирать.
Крылов, не поднимая головы, вставил кремень на место, щёлкнул курком – раз, другой.
– Выбор простой, – сказал он негромко. – Было бы из чего выбирать. А там и там, почитай, одно дело делать. Только года уже не те, чтоб на плацу, как прусский гусак, вышагивать.
Макарыч покосился на него поверх огня и иронично хмыкнул:
– Про выбор – оно, конечно, верно сказано. Да ведь и в полку, и в поместье у тебя, Вася, свои люди. Чай, не чужая тебе там земля. Так что и выбирать тебе легче, чем нам когда-то. Эх, Карпыча жалко… нет теперь. Вот уж кого не хватает.
– Да-а, Ка-арпыч… – покачав головой, протянул Пяткин. – Никак не поверю, хоть вроде и сам видел. А ведь всё кажется: вот сейчас он подойдёт сзади, постоит, эдак лукаво щурясь, кашлянет по-стариковски и скажет: «Чего же вы носы повесили, братцы? Аль, может, помирать собрались? Так рано, сапоги же совсем новые, не стоптали ещё».
Костёр трещал, выстреливая искрами в ночное небо. Сидели молча, каждый думал о своём.