Страница 167 из 173
В доме, где шумели офицеры за столом, сидел Илья, разглядывая блестящий красно-золотой крестик.
– Смирно! – рявкнул, вскакивая при виде генерала, капитан. – Ваше превосходительство, вторая рота первого батальона Низовского полка!.. – зачастил он доклад.
– Вольно, капитан, вольно, – остановил его Алексей. – Я приватно, по личному сюда. Сына хочу поздравить. Ты уж извини, что всполошил, сейчас уйду.
– Ваше превосходительство, да вы что?! Да нам за честь! – воскликнул тот. – Ваше превосходительство, ну хоть на немного задержитесь! Ну разделите нашу радость! У нас тут половина с наградами и новыми чинами! Ильюха! Ну!
– Пап, ну правда, останься, а? – попросил тот, сияя. – Ну хоть на немного, а? Ребята просят.
* * *
В конце ноября, когда армия уже готовилась к долгому пути на восток, в лагерь приехал курьер из Богемии, где в данный момент пребывал генералиссимус. Вместе с обширной почтой было и письмо, адресованное лично генерал-майору Егорову. Алексей, вскрыв его, увидел знакомый «летящий» почерк.
«Любезный Алексей Петрович,
– читал он, –
ещё раз поздравляю тебя с высочайшими наградами. Государь жалует, значит, заслужил, а всякие грозы рано или поздно проходят. Алмазы к Александру Невскому – награда редкая, носи с гордостью. И сына своего от моего имени поздравь. Молодец, орёл. Помню его со знаменем под Нови. Скажи, что я им доволен. А мы теперь домой собираемся. Готовь полк к тому, чтобы представить его пред монаршие очи в лучшем виде. Государя не гневи, сам знаешь, чего он не любит. Порадуй, а уж он зла на тебя не держит. За то и на новый генеральский патент царская подпись легко ляжет. Устал я, Алексей Петрович, ох устал. Но ничего, прорвёмся.
Суворов».
Алексей перечитал письмо дважды, потом положил на стол. «Устал», – повторил он про себя.
В те же дни великий князь Константин Павлович, которому едва минуло двадцать лет, готовился к отъезду. Участие в Итальянском и Швейцарском походах, где он, по словам Суворова,
«обретался при передовых войсках и мужеством своим поощрял к победе»,
сделало его героем в глазах армии. К этому времени он уже был удостоен высших награда империи и многих иностранных. Император Павел, довольный поведением сына, указом от 28 октября пожаловал ему титул цесаревича – звание, которое по закону мог носить только наследник престола. Константин, однако, вовсе не кичился наградами. В походе он старался держаться просто, не требуя для себя особых привилегий, и солдаты, видевшие его в бою, платили ему уважением. Часто, когда армия располагалась на привал, великий князь по примеру великого полководца подходил к кострам, садился на землю рядом с нижними чинами, расспрашивал о походах, о сражениях и шутил.
Однажды у Аугсбурга Алексей застал его у костра караульного отделения егерей. Константин, подоткнув шинель, грел руки. Старший из караула, заметив шефа полка, подал команду и поспешил с докладом.
– Вольно, братец, – махнул рукой Алексей. – Не на плацу. Пойди лучше часовых проверь… Замёрзнете, ваше высочество, – произнёс Егоров, подходя к костру. – К ночи вон как холодает.
– Да я уж привык, Алексей Петрович, – усмехнулся Константин, поправляя шинель. – В Альпах и не такое ведь было. Помните, как на последнем перевале снегом заметало? Вы ещё мне шапку эту горскую с отворотами подарили. Как уж её там называли?
– Башлык.
– Точно, башлык, – кивнул князь. – Хорошая вещица. И штуцера эти ваши скорострельные хороши. Спасибо вашим волонтёрам, Пяткину, старику этому Дубкову, они ведь меня тогда правильной пристрелке учили, дистанцию определять, как ветер ловить. Хорошая штука – винтовальное ружьё. Жаль, мало их очень в армии.
– Мало, – согласился Егоров.
– И будет ещё меньше, если батюшка прусские порядки продолжит вводить! – произнёс в сердцах князь. – Тут не ружья с нарезным стволом, а парики, букли, косы главное. Всё как при Фридрихе.
Константин помолчал, потом сказал негромко:
– Я почему вам это говорю, Алексей Петрович, потому что знаю вас как человека чести и сам слышал, как вы об этом с отцом спорили. Значит, можно об этом с вами говорить.
– Спорил, – Егоров кивнул. – Не я один, ваше высочество. Суворов громче всех. Но я бы не очень хотел это обсуждать.
– А с кем мне ещё об этом говорить? – Константин посмотрел ему в глаза. – Вы не бойтесь, я ведь не собираюсь подбивать вас на неправое дело. И вы, и я верно служим своему государю. Только и пользы хочется для отечества. Что там Суворов сказывал? – И он, задумавшись, поднял голову к тёмному небу. –
«Нет вшивее пруссаков! Плащ их так и зовется „лаузер“ – „вшивень“. Головы их от прически с клеем прокисли: хоть в обморок падай. А русский мужик каждую субботу в баню!»
Батюшка тогда обиделся, но ведь Суворов прав. Что толку в косах и париках, в шагистике этой, когда у солдата, бывает, и времени нет патроны на сырость проверить или новые накрутить? А Потемкин? – произнёс он, переходя на шёпот. – Говорят, он совсем иную форму заводил. Удобную, походную.
– Было дело, – подтвердил Егоров. – И писал государыне:
«Шляпа убор негодный: она головы не прикрывает и, торча концами во все стороны, озабочивает навсегда солдата опасностию, чтоб её не измять. Сапоги делают так узки, что и надевать трудно, а скидывать ещё труднее, особливо когда они намокнут. Завивать, пудриться, плесть косы – солдатское ли сие дело? У них камердинеров нет. На что же пукли?»
Константин усмехнулся.
– И что же государыня?
– А государыня согласилась, – пожав плечами, ответил Алексей. – Потому и форма у нас так и называлась «потемкинская» – каска войлочная, куртка короткая, шаровары просторные. Солдату в такой и бежать легче, и ружьём владеть сподручней, и в горах кавказских так не мёрзли. А портянки и сапоги с широкими голенищами? Потемкин ведь тоже их ввёл:
«Просторные сапоги пред узкими имеют ту выгоду, что когда ноги намокнут, можно их скинуть, вытереть портянкою ноги и, обвертев их, опять сухим уже оной концом, в скорости обуться и предохранить их тем от сырости и ознобу»,
– процитировал он на память. – Это вам не в узких сапогах ноги морозить.
Константин помолчал, глядя на огонь.
– А в бою, Алексей Петрович? Я много читал о тактике. Суворов учил:
«Стреляй редко да метко, штыком коли крепко. Пуля – дура, штык – молодец»
. И в Альпах ведь мы больше штыком работали, чем стреляли. Особенно в Мутенской долине. Может, и нет смысла в усилении огневого боя и штуцерах?