Страница 156 из 173
– Патронов – во вьюках по три десятка на брата, ну и у людей с полсотни с собой, не больше, – с сожалением произнёс Рогозин. – Да и те не все добрые – есть подмокшие, есть со слежавшимся порохом. Считай, четверть точно отбракуют. Было бы больше, да сам знаешь, Петрович приказал с другими поделиться. У армии вообще зарядов не осталось. У багратионовских, вон, хорошо если дюжина у каждого была.
– А помнишь, Александр Павлович, что австрийцы говорили?.. – задал вопрос Колеганов. – Идите спокойно, в предгорьях склады боевыми припасами полны, мулов пригонят, и что провиант с фуражом будет.
– Да всё я помню. – Старший интендант тяжело вздохнул и отвернулся, чтобы не видеть этих пустых мешков. – Как же не помнить. И про мулов помню, и про сухари. И что мы пять дней в Таверне впустую простояли, милости ожидая.
– Вот и я помню, – промолвил провиантмейстер и убрал бумагу за пазуху. – Теперь-то понятно, почему мы столько зарядов с собой везли, почему мулов на свои закупали, почему двойной запас патронов на себе тащили? Говорили, что всё пригодится? И вот…
– Выходит – не зря, – тихо сказал Рогозин, глядя в темноту, туда, где за скалами уже сгущалась ночь. – Ничего не зря, капитан. Главное – чтобы люди выдержали.
– Выдержат, – прошептал Колеганов с потаённой надеждой. – Наши-то уж точно выдержат. Не впервой.
Алексей, выйдя из монастыря, направился не к своему шатру, а медленно пошёл по лагерю, к тем кострам, возле которых люди готовились к выступлению. Он знал по опыту: в тот час, когда всё висит на волоске, самое страшное для солдата – это одиночество и неопределённость. В такой момент он непременно должен видеть своё начальство. И нужно оно не для того, чтобы кричать и строго приказывать, а чтобы оно просто было, чтобы сказало слово, ободрило и посмотрело своим людям в глаза. Тогда и люди будут держаться крепче, потому что знают: их не бросили, их командиры с ними и готовы разделить любые трудности, выпавшие на всех.
Гвардейцы были хмуры, но спокойны. Около одного костра сидели, перебирая патроны, егеря, делали они это не спеша, с той основательностью, которая бывает у людей, знающих цену каждому заряду. Около другого уже закончили с делами и спали, приткнувшись к заплечнику и укрывшись пологом. У третьего двое чинили упряжь, перешивая сыромятный ремень у лопнувшей постромки и неторопливо, вполголоса переговариваясь о чём-то своём, о домашнем, о том, как хорошо будет, когда они вернутся в Россию и больше никогда не увидят этих проклятых гор.
В дальнем конце лагеря, у самого края, где кончались палатки и начиналась россыпь камей, Егоров увидел знакомую фигуру. Илья сидел на большом плоском валуне, поджав под себя ногу, и чистил пистоль, шомполом проталкивая ветошь в ствол. Лицо у него было сосредоточенное и спокойное.
– Не спишь? – спросил Алексей, подходя ближе. – Два часа ведь дали на отдых.
– Подремал, батюшка, – Илья поднял голову, и на лице его мелькнула быстрая, тёплая улыбка. – Да чего спать, когда вот-вот поднимут. Я уж лучше ещё раз оружие проверю.
– И то верно, – Алексей подсел на валун рядом с сыном, глядя, как тот ловко управляется с оружием. – Тоже всё перезарядил, и клинок самолично подправил. Ничего, Ильюха, помяни моё слово – скоро за большим столом будем снова всей семьёй сидеть, а бабушка с мамой на перегонки станут тебе в тарелку горячее подкладывать.
– Хорошо бы, – глубоко вздохнув, промолвил Илья. – Как же я хочу всех увидеть и снова, как когда-то давно, оказаться за этим столом…