Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 140 из 173

– Сапоги всем подшить! Подошва отвалится на перевале – босиком пойдёшь! Почему на запасных голенища узкие?! – доносился порой его крик.

В Милан уехали обозы. Колеганов – за зерном, походным припасом и мулами. Вьюгов с пионерами – в цитадель, колдовать над гренадами.

Через четыре дня Колеганов вернулся. Привёз ручные мельницы, большие металлические листы для обжарки муки, тюки с шерстяной тканью и мешки с провиантом долгого хранения. Зерно закупил в ближних селах. Мулов пригнал три десятка – горных, жилистых. Как рассказывал капитан, за них он торговался до хрипоты, цену сильно сбить не смог, но всё же купил.

Вьюгов задержался в Милане. В старых казармах цитадели его пионеры чистили найденные гренады от ржавчины, меняли в них фитили на новые и, засыпав вовнутрь свежий порох, заливали смолой затравочные отверстия.

К концу недели подготовили три больших ящика. Все ручные мортирки

[18]

[Мортирки – это «карманные пушки», короткие ружья с широким дулом. Длина: 50–80 см (примерно в два раза короче обычного ружья). Вес: 3,5–5 кг (тяжелая и неуклюжая). Калибр (диаметр дула): 50–70 мм (под размер стандартной гренадки). Длина ствола: сам «котел» (широкая часть) был всего 10–15 см. Они нужны были, чтобы закидывать гранаты в 5 раз дальше, чем рукой (до 150 метров). Из-за жуткой отдачи и риска взрыва в руках прижились в основном в крепостях и на флоте. В обычном полевом бою они быстро вышли из моды: слишком долго заряжать, а стрелок рисковал взорваться сам, если фитиль гранаты прогорал быстрее, чем срабатывал пороховой заряд в стволе.]

забраковали по причине их крайне неприглядного, ржавого состояния. При испытании две из них разорвало, и если бы не опыт и работа при выстреле на расстоянии, были бы жертвы. И всё же, когда Семён вертел в руках это неказистое орудие старины, в его голову закрадывались мысли, а не сделать ли что-то подобное, но гораздо лучше. Конечно потом, когда полк вернётся в Россию и у него опять будет его опытная мастерская, как и обещал генерал.

Вечером в шатёр к Егорову зашёл Живан.

– Не спишь, Алексей? – спросил он, садясь на чурбак. – А ты слыхал, что нам порцион опять режут? Сегодня австрийцы полтора фунта печёного хлеба на солдата выдавали, а завтра, говорят, вообще один будет. Потом только сухари. Рогозин в армейских складах был, а там пусто, говорит, хоть шаром покати, а о мясном приварке вообще речи нет.

– Слышал, – ответил Егоров, вставая с топчана. – Потому своих мулов и закупаем с провиантом.

– Думаешь, в горах с продовольствием совсем туго будет?

– Уверен, – кивнул Алексей. – В Пьемонте австрийцы ещё как-то нас снабжают, а в горах бросят. Вот там и придётся думать, как боеспособность полка сохранить. Мирной прогулки в Альпах не будет.

Милорадович помолчал, потом, решившись, спросил:

– А Суворов что? Неужто не видит, что цесарцы творят?

– А что Суворов? – Егоров пожал плечами. – Сказал, на австрийцев большой надежды нет. Что тяжело будет. Я предлагал ему и обоз вьючный самому собрать, и маршрут поменять, не идти на Сент Готар, а в обход через Баварию. Говорит, что нам непременно нужно поспеть на подмогу корпусу Римского-Корсакова на Рейне, а через перевалы это наикратчайший путь. Да и Венский двор обещал в избытке мулов доставить, чуть ли не полторы тысячи голов от австрийцев сейчас ждём. Потому и тянем с выходом. Дескать, чтобы от нас избавиться, всё одно дадут они вьючных, никуда не денутся. Ты же Александра Васильевича знаешь, Живан. У него своё виденье. «Не бойся, орёл, прорвёмся! – кричит. – Неужто русский штык да через Альпы не прорвётся?»

– Да-а, Альпы, – вздохнул Живан. – Ну что же, будем готовиться к скорому выходу. Заканчивается у нас, значит, Итальянский поход, впереди Швейцария.

Под утро по армейскому лагерю побежали вестовые с выписками из приказа фельдмаршала: «Выступать в поход сегодня же поутру. Маршрут: Таверно – Сен-Готард. Всё необходимое взять с собой. На австрийцев не надеяться. Суворов».

Алексей, свернув бумагу, сунул за обшлаг. Выйдя из палатки, посмотрел на светлеющее с восточной стороны небо. Где-то в покрытом сумерками лагере перекликались часовые. Кто-то ворочался и стонал во сне у догорающего костра. Пахло дымом, лошадьми и чем-то кислым. Пора.

– Барабанщик, бить зарю!