Страница 135 из 173
Алексей смотрел ему вслед, и на душе у него было тяжело. Он вспоминал их давние разговоры в Валахии. Жаркую Итальянскую кампанию и ледяные Альпы, его шутки, смех, и не верилось, что этот несгибаемый, вечно живой старик мог сломиться. Алексей ещё надеялся, что весна, тёплый воздух, близость дома сделают своё дело, что Суворов поправится. Но где-то глубоко в душе шевелилась тревога, которую он гнал от себя. И эта тревога не отпускала.
* * *
Рождественские праздники в Праге пролетели быстро. В январе 1800 года армия, разделённая на несколько колонн, двинулась в Россию. Суворов, передав окончательно командование Розенбергу, выехал вперёд, торопясь в Петербург. Ему не терпелось предстать перед императором, увидеть его в милости, доложить о походе и, может быть, испросить разрешение на новые дела или отдых. Но уже перед Краковом он почувствовал себя нехорошо. Тело покрылось сыпью, руки и ноги распухли, поднялась температура. В своём имении в Кобрине, под Брестом, он слег окончательно. В те дни, как свидетельствуют его письма графу Ростопчину, Александр Васильевич, мучимый болезнью, сохранял удивительное присутствие духа.
«Месяц я ел очень мало, был на ногах,
– писал он в феврале. –
Видя огневицу, крепко наступившую, не ел почти ничего 6 дней; а наконец осилившую, не ел во все 12 дней, и в постели. Чувствую, что я её чуть сам не осилил… но что проку?.. Чистейшее моих многих смертных тело во гноище лежит! Сыпи, вереда и пузыри с места на место переходят; и я отнюдь не предвижу скорого конца».
Император, узнав о болезни Суворова, прислал к нему своего лейб-медика Вейкарта. Тот сумел добиться временного улучшения. К концу великого поста полководец почувствовал себя лучше. Он уже мог подниматься и ходить каждый день в церковь, петь на клиросе, читать Апостол, класть земные поклоны. Не долечившись, Александр Васильевич принял решение продолжить путь. В Ригу, куда доехал с большим трудом, он прибыл на Пасху, 7 апреля. Утешением для него была мысль, что совсем скоро он будет в Санкт-Петербурге. Суворов постоянно повторял:
«Дайте, дайте мне только увидеть государя».
Пока генералиссимус медленно двигался к столице, русские полки, зимовавшие в Богемии, один за другим переходили границу. Лейб-гвардии егерский полк, которым командовал Егоров, выступил из Праги в конце января и к началу марта уже был в районе Брест-Литовска, где предполагалось дать людям отдых. В эти дни Алексей получил известие, что Суворов, направляясь в Петербург, остановился в Кобрине и что болезнь его, казавшаяся преодолённой, снова вернулась. Он хотел было ехать к нему, но Розенберг, командовавший теперь всеми возвращавшимися войсками, потребовал его остаться: полк нужно было приводить в порядок, готовить к дальнейшему маршу для представления государю.
– Потерпи, Алексей Петрович, – произнёс он твёрдо. – Как только в Петербург придём, там и навестишь. Бог даст, поправится Александр Васильевич. Чтобы такой да не поправился? Шутишь!
Заключение
Сражение при Бассиньяно 1 (12) мая 1799 года, несмотря на свою тактическую неудачу, стало для русской армии не столько военным поражением, сколько болезненным, но крайне полезным уроком и громким сигналом тревоги. Этот бой, в котором русский арьергард едва не попал в ловушку из-за поспешности и несогласованности, обнажил главную проблему кампании: глубокий, почти антагонистический разрыв между стратегическими целями участников коалиции. Для Александра Васильевича Суворова война в Италии была лишь прелюдией к решающему броску. Победа при Адде и последовавшее за ней изгнание французов из Ломбардии и Пьемонта были для него не точкой, а запятой. В своих планах он видел себя уже на равнинах Франции, идя на Гренобль и Лион, чтобы затем в Париже продиктовать волю поверженной Директории. Однако этому грандиозному замыслу суждено было столкнуться с «каменной стеной» австрийской политики. Венский гофкригсрат – придворный военный совет Австрии – преследовал исключительно меркантильные цели. Для императора Франца II война была не только борьбой с революционной заразой, а ещё и удобным инструментом для расширения своих владений в Италии. Ему нужны были крепости Мантуя, Турин и Алессандрия, а не рискованный марш к неспокойным французским границам. Суворов осознал, что его лучшие части оттягиваются на изнурительные осады, а сам он все больше превращается в заложника союзнических интриг.
«Началось томительное бездействие…
– писал в своих мемуарах участник похода Николай Грязев, с горечью описывая эту паузу, которая была как нельзя более кстати для деморализованного противника, давая ему время восстановиться. –
…Хотя главнокомандующий мог собрать достаточные силы для окончательного завоевания северной Италии… и даже вторжения во Францию, но гофкригсрат рескриптами императора Франца постоянно ставил препоны наступательным планам Суворова и требовал предварительного овладения всеми крепостями и цитаделями в Италии»
.
Суворов, чья
«…кипучая натура рвалась воспользоваться благоприятной обстановкой…»,
оказался скован по рукам и ногам. В одном из писем императору Павлу он даже просил отозвать его из Италии, не в силах более выносить эту ситуацию, когда победы ускользали сквозь пальцы из-за мелочной опеки и препон союзников. Как отмечал впоследствии великий военный теоретик Карл фон Клаузевиц, кампания 1799 года
«принадлежит к числу наиболее важных и поучительных во всей военной истории»
именно потому, что стала ареной столкновения двух противоположных военных школ: суворовской, наступательной, и австрийской, позиционной, скованной рутиной.