Страница 73 из 96
А еще это следует делать потому, что русские эмигранты сами страстно хотели именно этого: они жили и работали ради нашей сегодняшней памяти, воспринимали это как предначертание долга. Вспоминаются в этой связи слова Зинаиды Гиппиус: «Мы не в изгнании, мы в послании». Очень точно написал об этом Ренэ Герра:
«Они были уверены, что именно на них, писателей-изгнанников, и на их книги возложена благородная и тяжелая миссия – донести до будущих поколений истинное лицо дореволюционной России. Они одни теперь могли засвидетельствовать и сохранить это культурное наследие, методично попираемое, разрушаемое и искореняемое в СССР»
[229]
[Герра Ренэ. «Когда мы в Россию вернемся…». С. 323.]
;
«Все писатели-эмигранты находились в беспрестанных поисках потерянной России – того, что было в ней лучшего и вечного, ее подлинных ценностей, принесших славу русской классической литературе, последними представителями и посланцами которой они сами и были»
[230]
[Там же. С. 325.]
.
* * *
Наследие русской эмиграции велико и обильно, но оно не предназначалось специально для стран временного проживания, а было ориентировано на российскую аудиторию. И тем не менее художественный Париж невозможно представить без русских художников и писателей-эмигрантов, таких как писатели и поэты Бунин, Цветаева, Шмелев, Зайцев, Ремизов, Георгий Иванов, Ходасевич, Адамович, Набоков, Газданов, Поплавский, Тэффи, философы Бердяев, Федотов, Ильин, Лосский, богослов о. Сергий Булгаков, историк церкви Карсавин, художники Кандинский, Шагал, Ланской, де Сталь, Шаршун, Серж Поляков… Список можно продолжать бесконечно, всех не перечислить.
Не только Париж стал ристалищем русских талантов. Вначале был Берлин – первый «перевалочный путь» для несчастных беженцев из России, вынужденных спасаться от большевистского потопа на Западе; там оказалось в первое время до 500 тысяч таковых. А на Востоке аналогичную роль сыграл китайский Харбин, где тоже в очень сложных, но благоприятных поначалу условиях жили несколько сотен тысяч русских, оказавшихся там во многом благодаря Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), построенной еще при царе. Правда, харбинская эпопея потом закончилась довольно трагично: в 1932-м туда вторглись японцы, в 1945-м – советские войска и китайские коммунисты…
Итак, изучение русской эмиграции, ее образа жизни и плодов ее жизни за рубежом позволяет лучше представить себе, во-первых, качество и масштаб той культурной потери, которую понесла Россия из-за революции и вынужденного выезда из нее многих лучших представителей отечественной интеллигенции. (Это важно для верной и крайне актуальной оценки Октября 1917 г.) А во-вторых, как уже сказано выше, мы можем приникнуть к чистым источникам той русской культуры, которую для своего времени можно было бы считать эталонной – в поучение нам сегодняшним.
Начать разговор на эту тему целесообразно с перечня организационных форм, принятых эмигрантами для сохранения своей национально-культурной идентичности и консолидации.
Едва ли не важнейшую роль в том, что русская эмиграция первой волны, особенно до начала Второй мировой войны, жила достаточно сплоченной жизнью, во многом была одним целым – островком России, оторвавшимся от материка, но сохранявшим все его родовые, домашние черты – была православная церковь. Церковь напоминала эмигрантам о родине, об отчем доме, ведь там звучали знакомые с детства службы, молитвы и песнопения на церковнославянском языке, а на паперти и в саду можно было обменяться воспоминаниями, поговорить о сокровенном. Общение не ограничивалось богослужебной темой, ведь при каждой церкви была библиотека, содержавшая не только церковную, но и светскую литературу. Церковь соединяла в своем лоне все сословия и страты эмигрантов, помогала им в нелегкой судьбе изгнанников, служила стержнем русскости, вокруг которого собирались все они, даже неверующие. Церковь, куда ради общения непременно приходили каждое воскресенье и на церковные праздники, на Рождество и Пасху и т. д., заменяла в изгнании былые светские салоны и клубы. Так было не только в Париже, но и на Лазурном Берегу – в Ницце, в Каннах, где стоят православные храмы. К примеру, в Св. Михайло-Архангельский храм (Канны) приезжал по церковным праздникам писатель Иван Бунин, проживавший неподалеку в Грассе, хотя имел скептический ум и не слишком прилежал церковной традиции.
Русский священник, даже рядовой, был видной фигурой в эмигрантской среде, живым носителем русского слова и духа, помогавшим не только поддерживать национальную идентичность взрослых, но и воспитывать молодое поколение русских. Так, в каждом летнем лагере для юношества, организованном эмигрантами в пяти-шести разных местах во Франции, велись занятия по русскому языку и Закону Божию, был свой батюшка. Со временем подросшие русские дети, связанные памятью об этом общении, создавали свои семьи и, в свою очередь, воспитывали детей в национальной культурной и религиозной традиции.
Конечно, воспитание в таких лагерях не ограничивалось культурным и вероисповедным аспектом, но имело также и политическое содержание. Например, в лагере Русского студенческого христианского движения (РСХД) в Сен-Теоффре в Альпах, под Греноблем, каждый день начинался с подъема российского флага и кричалки «Смерть большевикам!» Рядом с этим лагерем в том же департаменте Изер, в Лаффре, на берегу озера был «суворовский» лагерь национальной организации «Витязи». Действовало популярное у эмигрантов гимнастическое общество «Русский сокол», которое тоже имело свой летний лагерь – в Ландах на Атлантическом побережье. Своеобразным паролем у «соколов» были слова «Помни Россию», на которое следовал отзыв «Помним». «Русское сокольство за границей» ставило перед собою задачи: подготовка будущих борцов за национальные идеалы русского народа; работа над национальным и моральным оздоровлением русского народа; борьба с духовным маразмом (безбожием, социализмом), который принесен на Родину интернациональными силами; борьба с «отнародованием» (денационализацией) русских людей, особенно молодежи, оказавшихся за границей. Ну и, конечно, их физическое и духовное развитие.