Страница 30 из 96
Близится день. Улицы полны шумом, криками, стрельбой. Над Гельсингфорсом встает багровое солнце, солнце крови. Проклятая ночь! Проклятое утро!..
В 3 часа дня разнеслась весть, что в 1 час 20 минут в воротах Свеаборгского порта предательски, в спину, убит шедший на Вокзальную площадь командующий флотом вице-адмирал А. И. Непенин…
Во время переговоров по телефону с офицерами в каземат вошел матрос с “Павла I” и наглым тоном спросил: “Что, покончили с офицерами, всех перебили? Медлить нельзя”. Но ему ответили очень грубо: “Мы сами знаем, что нам делать”, – и негодяй, со сконфуженной рожей, быстро исчез из каземата…
Сюда же был приведен тяжелораненый мичман Т. Т. Воробьев. Его посадили на стул, и он на все обращенные к нему вопросы только бессмысленно смеялся. Несчастный мальчик за эти два часа совершенно потерял рассудок. Я попросил младшего врача отвести его в лазарет. Двое матросов вызвались довести и, взяв его под руки, вместе с доктором ушли. Как оказалось после, они по дороге убили его на глазах у этого врача…
Время шло, но на корабле все еще было неспокойно, и банда убийц продолжала свое дело. Мы слышали выстрелы и предсмертные крики новых жертв. Это продолжалась охота на кондукторов и унтер-офицеров, которые попрятались по кораблю. Ужасно было то, что я решительно ничего не мог предпринять в их защиту…
На следующее утро команда выбирала судовой комитет, в который, конечно, вошли все наибольшие мерзавцы и крикуны. Одновременно был составлен и суд, которому было поручено судить всех офицеров. Он не замедлил оправдать оказанное ему доверие и скоро вынес приговор, по которому пять офицеров были приговорены к расстрелу, в том числе и младший доктор: очевидно, только за то, что был свидетелем гнусного убийства раненого мичмана Воробьева…
Так прошел переворот на флоте, на берегу же убийства офицеров происходили в обстановке, еще более ужасной.
Их убивали при встрече на улице или врываясь в их квартиры и места службы, бесчеловечно издеваясь над ними в последние минуты. Но и этим не довольствовалась толпа зверей-убийц: она уродовала и трупы и не подпускала к ним несчастных близких, свидетелей этих ужасов…
Последующие дни прошли спокойно, и убийства офицеров в Гельсингфорсе почти прекратились, а если и были, то только отдельные случаи. Но что сделано – того не вернешь, и “бескровный” переворот в Гельсингфорсе стоил жизни тридцати восьми морским офицерам, не считая сухопутных. Большинство из них погибло от рук таинственных убийц в форме матросов и солдат, но были павшие и от рук своей собственной команды…
Только значительно позже, совершенно случайно, один из видных большевицких деятелей присяжный поверенный еврей Шпицберг в разговоре с несколькими морскими офицерами, пролил свет на эту драму.
Он совершенно откровенно заявил, что убийства были организованы большевиками во имя революции. Они принуждены были прибегнуть к этому, так как не оправдались их расчеты на то, что из-за тяжелых условий жизни, режима и поведения офицеров переворот автоматически вызовет резню офицеров»
[99]
[Граф Г.К. На «Новике». Балтийский флот в войну и революцию / Предисл. и комментарии В. Ю. Грибовского. СПб.: Гангут, 1997. С. 250–286.]
.
Примерно то же происходило в мартовские дни 1917 г. в Кронштадте, где подняли бунт матросы, зверски растерзавшие военного губернатора адмирала Р. Н. Вирена, убившие начальника штаба порта контр-адмирала А. Г. Бутакова, командира 1-го Балтийского флотского экипажа генерал-майора Н. В. Стронского и многих других офицеров (всего более сорока человек).
* * *
А теперь о том, как отличились революционные матросики в Крыму, где в далеком 1905 г. самоотверженная русская женщина Ирина Платоновна, «Гусеница», и прекраснодушный писатель Александр Куприн по доброте сердечной спасали чудом утекших со взбунтовавшегося «Очакова» военморов. Об этом стоит сказать подробнее.
Историк Дмитрий Соколов в книге «Без срока давности. Большевистский террор в Крыму в 1917–1921 гг.» свидетельствует.
В условиях оголтелой пропаганды, которую вели большевистские эмиссары и специально прибывшие матросы Балтфлота, «офицерские кадры ЧФ были фактически обречены на расправу. Морально унижаемые в предыдущие месяцы (и, кстати, массово разоруженные
. – А.С.
), начиная с декабря 1917 г. офицеры Черноморского флота стали уничтожаться физически.
Первой жертвой надвигающегося террора стал мичман Николай Скородинский. 13 декабря он был застрелен на миноносце “Фидониси”…
Эти события стали прологом к страшной трагедии, разыгравшейся в ночь с 15 на 16 декабря 1917 г. … По указанию комиссара Черноморского флота В. Роменца на эсминце “Гаджибей” команда арестовала 6 офицеров и решила поместить их в тюрьму. Но, так как там отказались принять арестованных “за отсутствием указаний”, офицеров привели на Малахов курган и расстреляли. Этой же ночью арестовали и казнили десятки других офицеров. Среди убитых были начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Митрофан Каськов; главный командир Севастопольского порта, начальник дивизии минных кораблей вице-адмирал Павел Новицкий; председатель военно-морского суда генерал-лейтенант Юлий Кетриц. Всего на Малаховом кургане 15–16 декабря 1917 г. были расстрелены 32… офицера…
Город погрузился в пучину самосудов и жестоких погромов. Объявленных “контрреволюционерами” жителей города убивали на улицах и частных квартирах, используя для розыска адресные книги и телефонные справочники. Особенно жуткие сцены разыгрывались на улицах Городского холма – Чесменской (ныне – ул. Советская) и Соборной (ныне – ул. Суворова), где было много офицерских квартир, и на вокзале.
Как вспоминал Н. Кришевский (сам чудом избежавший расправы), “вся небольшая вокзальная площадь была сплошь усеяна толпой матросов, которые особенно сгрудились правее входа. Там слышались беспрерывные выстрелы, дикая ругань потрясала воздух, мелькали кулаки, штыки, приклады… Кто-то кричал “пощадите, братцы, голубчики”… кто-то хрипел, кого-то били, по сторонам валялись трупы – словом, картина, освещенная вокзальными фонарями, была ужасна”…
Ночь на 17 декабря выдалась столь же тревожной. По-прежнему производились аресты и обыски среди офицеров, у которых изымалось оружие. Как и в предыдущую ночь, участь большинства арестованных была незавидной: жертвами самосудов стали еще 30 офицеров.