Страница 29 из 96
В июне этого года Куприн покинул Финляндию и, заехав на пару дней в Англию, осел с семьей в Париже, где немедленно продолжил пером свою войну с большевиками – одной из первых парижских публикаций стала статья-разоблачение «Русские коммунисты». Свое политическое кредо писатель коротко, но ясно (и не в первый раз) выразит в 1926 г. в «Русской газете»: «печатная борьба с большевизмом, борьба прямая и открытая, без заигрывания, уверток и задних лазеек на всякий грядущий случай» («Три года»). Куприн до конца 1920-х гг., пока силы не стали ему изменять, несомненно, относился к числу наиболее непримиримых, принципиальных врагов советской власти. Увидев, что именно пришло на смену старому, царскому режиму, он ужаснулся и содрогнулся от отвращения. И снова, как когда-то, пошел «против большинства и силы».
При этом, в отличие, скажем, от Зинаиды Гиппиус, собравшей свой «Союз непримиримых», он никогда не выказывал преданности идеалам Февраля, не выражал ностальгии по дооктябрьскому революционному прошлому России, а напротив, открыто заявлял о себе как о стороннике монархии и апологете свергнутой царской династии Романовых
[95]
[В статье «Три года» (1926) читаем выразительное признание: «И тем еще привязала меня к себе “Русская газета”, что предоставила мне полную свободу высказывать свои мысли. Лично мне это удовольствие принесло мало пользы. Говоря о монархизме в разрезе идеологии, заступаясь за скорбные исторические тени, подвергаемые оклеветанию, я приобрел кличку монархиста, и уличные мальчишки левого журнализма тыкали в меня, на моем чистом пути, пальцами и кричали: вот идет монархист, вот идет черносотенец, вот идет мракобес».]
. Поддерживал партию великого князя Николая Николаевича среди эмигрантов. Одновременно вел регулярную принципиальную полемику с газетами, выпускавшимися бывшими инициаторами и лидерами Февраля, руководителями Временного правительства А. Ф. Керенским и П. Н. Милюковым.
Вот какой метаморфозис довелось пережить этому внутренне очень честному человеку и писателю. Многие свои прежние взгляды пришлось ему радикально пересмотреть под воздействием впечатлений, щедро предоставляемых большевиками и вообще революционерами после падения трона.
Ниже приведено несколько письменных оценок, данных в публикациях Куприна насчет «Совдепии» (словечко придумано и пущено в ход им самим):
– «А за фасадом – вонючая ночлежка, где играют на человеческую жизнь – мечеными картами – убийцы, воры и сутенеры, а под нарами, в струпьях и вшах, больная, истерзанная Россия мечется в горячечном кошмаре» («Их строительство», 1920)
[96]
[Куприн Александр. Хроника событий глазами белого офицера, писателя, журналиста… С. 196.]
.
– «Тридцать миллионов (не считая войны с Германией) русских жизней, погибших во имя утопической теории на войне, под расстрелами и пытками, от голода, мороза и повальных эпидемий. Разрушенные, загаженные города. Оподление, мрак, отчаяние… Вся страна обращена в дикое, гиблое место, и нужны многие десятки лет, чтобы возобновить в ней хотя бы подобие даже прежней культуры» («Маски», 1920)
[97]
[Там же. С. 207.]
.
– «Вот уже почти восемь лет, как большевики объявили себя правительством России, и в течение этих восьми лет они явили пропасть доказательств, что они – самые ядовитые враги России, злейшие, чем некогда половцы и татары» («Славный урок», 1926)
[98]
[Там же. С. 517.]
.
* * *
К Куприну как газетчику, публицисту, фельетонисту со всех сторон стекались разные сведения и о революции, и о Гражданской войне, и о советской власти. В том числе о событиях в двух точках на земном шаре, с которыми его крепко связала судьба: в Крыму (в частности, в Севастополе) и в Гельсингфорсе. Куприн всегда любил море, любил и уважал людей, с морем связанных – рыбаков, матросов. Думается, что то сочувствие, с которым он писал о событиях вокруг восстания на «Очакове», было связано и с этим его особым отношением к морякам.
Революции 1917 г. показали, однако, эту социальную группу с новой, ранее неведомой Куприну стороны. Матросы были весьма особой категорией, заметно выделявшейся среди революционных масс. Их выразительный образ навсегда запечатлен на многих страницах художественной и мемуарной литературы, в картинах и скульптурах. Например, на известном полотне-автопортрете «Братишка» Федора Богородского или в стихотворении «Сейчас» Зинаиды Гиппиус, написанном 9 ноября 1917 г.:
Как скользки улицы отвратные,
Какая стыдь!
Как в эти дни невероятные
Позорно жить!
Лежим, заплеваны и связаны
По всем углам.
Плевки матросские размазаны
У нас по лбам…
Но все художественные образы бледнеют перед реальными картинами, которые донесла до нас история, бесстрастно фиксирующая революционные подвиги русских матросов, особенно Черноморского и Балтийского флотов.
Все пошло с Гельсингфорса в самом начале Февральской революции. Для иллюстрации того, что там творилось, я приведу несколько отрывков из знаменитой книги Гаральда Карловича Графа «На «Новике», вышедшей в свет в 1922 г. в Мюнхене и запрещенной в Советской России вплоть до 1991 г. Это объективное свидетельство очевидца, участника событий.
«К концу февраля внутреннее политическое положение России стало сильно обостряться. Из Петрограда стали доходить чрезвычайно тревожные слухи. Они говорили о каком-то перевороте, об отречении государя и об образовании Временного правительства…
Около 2 часов ночи на 4 марта, в полном порядке и не использовав ни одного патрона, вернулась с берега команда, ходившая на митинг. Сейчас же был убран часовой, соединен телефон и все легли спать.
Через некоторое время из госпиталя по телефону позвонил один наш больной офицер и передал, что к ним то и дело приносят тяжелораненых и страшно изуродованные трупы офицеров.
После всех этих событий, наконец, попробовали лечь спать и мы, офицеры, но с тяжелым, неприятным чувством, что произошла какая-то ужасная, непоправимая катастрофа.
Все в слезах, в чем только попало, несчастные женщины бегут туда, в госпиталь, в мертвецкую… Все-таки где-то там, в тайниках души, у них теплится маленькая надежда, что, быть может, это – не он, это – ошибка…
Вот, они – в мертвецкой. Боже, какой ужас!.. Сколько истерзанных трупов!.. Они все брошены кое-как, прямо на пол, свалены в одну общую ужасную груду. Все – знакомые лица… Безучастно глядят остекленевшие глаза покойников. Им теперь все безразлично, они уже далеки душой от пережитых мук…