Страница 8 из 9
Ушёл в баню, а жена всё молилась да плакала. Выйти из дома боялась, детям настрого запретила выбегать за порог. В окно поглядывала. И увидела, как открылась дверь бани, да свет не свечной засиял, не желтоватый, тёплый. А голубоватый, ледяной, как вода стылая по зиме. Вышел из дома муж её да пошёл вперед, будто кто потащил его на привязи. Без исподнего, босиком, как был. Кинулась было жена к двери, да вспомнила о детях. Коль оба погибнут – кто заботиться будет о них? Бросилась снова к иконам, а мужа больше и не увидела – ушёл в лес, там и сгинул. Подсказала потом одна бабка сведущая, что стал небось лешему слугой, забрал тот его к себе за то, что порушил мужик его имущество. А в бане осталась лужица зеленоватая, мхом покрытая. Сколь ту лужу не вытирали, мох тот не обрывали, так снова она сквозь доски пробивалась, а мох прорастал. Снесли ту баню, сжечь по-хорошему надо было бы место такое нечистое, огонь-то всё освятит. Да побоялись – перекинется пламя на дом, а где один дом загорелся, там и всему селу полыхать. Помогли вдовице баню разобрать, только досель на том месте мох так и растёт. Считал Фёдор сказ этот побасёнкой, ну ушёл мужик под хмельком после баньки в лес, там небось волки али медведи подрали. А теперь, как сам на поляне у выворотня оказался, так и поверил. Нечистые это места, хоть с лешими, хоть без них. Не может трава вот так светиться сама. Вышел Ефим вперёд, встал у самого выворотня, наклонился к корням. Фёдора остановило парой шагов дальше – встал как вкопанный, ни рукой пошевелить, ни ногой. И видно ему было лишь, как блеснул в зеленоватом мареве тонкий нож, выпростал Ефим руку и провёл по коже. Закапало в траву и на мох алый у самых корней. Поставил колдун кувшин высокий, что-то зашептал, запричитал.
Замолчал и прислушался. Потом повернулся к Фёдору и сказал:
– Раздевайся и выворачивай наизнанку одёжу. Обувку меняй местами, левое на правое.
Почувствовал тут Фёдор и руки, и ноги. Снова пальцы его слушались, тело стояло твёрдо на земле. Думал было побежать через лес обратно, да вот только куда? Что впереди, что позади – тёмная стена леса. И не просто кромешная тьма, а будто живая, шевелится что-то в той тьме, ходит рядышком, по самому краю поляны, не попадая в освещённое гнилушками пространство. Точно не человек там бродит, не зверь даже. Многоногое что-то, многоглазое. Наблюдает сквозь ветки, как оценивает. Чей будешь? Зачем пришёл?
Уловив мысли парня, Ефим пробурчал:
– Даже не думай бежать. Не добежишь.
Фёдор кивнул, снял рубаху и штаны, надел всё, как сказано. Пробралась ночная сырость под ткань, холодила кожу. Зябко повёл плечами Фёдор, но тут же застыл, прислушался.
Прислушивался и Ефим, ждал чего-то, наблюдал внимательно за тёмной утробой леса, за зеленоватым свечением поляны. А Фёдор наблюдал за Ефимом.
И проворонил, быстро то было, глаз человеческий не поймает – появился на поляне высокий мужик. Только моргнул Фёдор – раз и вот он. Как показалось, выше сосен, да сморгнул ещё разок – тот и пониже стал, но всё равно: не видел Фёдор таких мужиков статных – Ефима на голову выше, а тот ох не маленький. Широк в плечах, сажень косая. Будто богатырь явился былинный, а не царь лесной.
Кафтан на нём был пушистый, да только не из меха пошит – мшистый, на вид мягкий. Опушён папоротником и хвощами, воротник знатный. Не пуговицы на кафтане – шишки еловые, не шапка на мужике – волосы зелёные в косицы причудливые свиты, вплетены в пряди листья папоротниковые, стебли податливые. И борода, что мурава придорожная, курчава.
Заговорил мужик, разнёсся голос его в гулком влажном воздухе. Мигом перестало и бродить что-то за сосновой оградой, птицы умолкли, комары ночные в воздухе застыли, песню свою тонкую приглушили. Голос был его низкий, словно деревяшки в нём сухие перестукивались, дерево вековое под ветром стонало протяжно.
– Привёл?
– Как обещал, – ответил Ефим.
– Долго ты. Я редко о чём-то тебя прошу, всё сплошь ты просишь. Мог бы и постараться уж.
Ефим и глазом не моргнул, только отступил на шаг.
Леший подошёл к Фёдору, протянул руку:
– Отдавай мне.
И тут понял Фёдор, что до сих пор сжимает в руке куколку восковую. И припомнил, что нельзя ничего лешему давать (как бы ни был далёк парень от бабских россказней, а докумекал, кто перед ним стоит).
Слышал он и не раз, что коль встретишь в лесу царя лесного, так ничего ему не давай, хоть тот и просить будет. Помнится, сказывала соседка одна матери его, как отправился муж в город, а надо было по пути в лесу переночевать. Тот, как и принято, и разрешения на постой у лешака попросил, и пирогов ему у пня оставил – учёный путник был, бабка-знахарка одна подсказала. А как стала дрёма подкрадываться, явился леший к нему. Вроде смотришь – мужик как мужик, да только что простому мужику в лесу ночью делать? Да и говорил тот странно – с посвистом, будто птица какая подчирикивала. «Дай, – говорит, – водицы хлебнуть, знаю, есть у тебя». И на котомку его посматривает. Сосед отнекивается, говорит: «Попил всё, сам без воды сижу. Разве что до реки идти, да то уже посветлу. Ходил вокруг него мужичок, посвистывал, посвитывал, да ударился о землю, зайцем обернулся и убежал прочь. Боле не сомкнул глаз сосед до утра, а как дорогу разглядеть можно было, так припустил лошадей прочь. Теперь лес тот десятой дорогой объезжает.