Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 7 из 9

Мысли неповоротливо ползли в голове Фёдора, копошились, подобно сонным рыбам на дне реки под толщей льда. Холодно-то как. Солнце хоть село, да не может летним вечером быть стыло, как в январе трескучем. А холод тот от куклы восковой идёт, по руке вверх пробирается, спину ледяным покрывалом окутывает. И не откинуть её, не выронить из руки – крепко держат пальцы супротив воли, а холод пробирает до костей, туманит разум. Вот так и замерзают в сугробах путники – сладко окутывает студёным полотном тело, обещает сон вечный, нерушимый. Вот так и отдохнёшь от мирских напастей, укроешься снежным одеялом от боли, тоски и страданий. Не будет обездоленности – чистая белая постель станет и домом твоим, и убежищем.

Угасал всё стремительнее отблеск свечи, марево из золотого стало багряным. И в том кровавом свете увидел Фёдор, как двинулся Ефим к двери, шагнул через порог. И потянуло Фёдора за ним, поволокло. И дальше, дальше – из дома, по улице. Будто барашек на верёвке шёл Фёдор, шаг в шаг, за Ефимом, сжимая в руке восковую куколку. Как деревянное, скованное тело неповоротливо переставляло ноги, не чуя их под собой. Даже и не пробовал парень артачиться, упираться – тянуло его вперёд, во тьму, знай только двигайся, не свались.

Пошли по улице, огоньки в избах мерцали. Жгли люди лучины, вечеряли, молитвы на красный угол читали. Кто-то из сельских ещё и не дошёл до избы своей. Вот ковылял по улице дед с овечкой на поводу: сбежала от отары, поди, насилу нашёл. Хорошо ещё, что волку в зубы не попала. Вот девка с парнем в обнимку у забора стоят, милуются. Кажется им, что не видно их, боярышней накрыло, ветки стали полюбовникам покрывалом. Баба мужа подпитого ведёт, ругается на чём свет стоит. Завтра в поле надо идти с утра раннего, ещё до восхода солнца. А он еле на ногах стоит, окаянный. Вот только никто из них даже глазом не повёл, как пошли Ефим с Фёдором по улице, совсем что и не было их там. Ведь коль увидели бы, так разнесли небось сплетни, то-то надолго бы хватило запала их имена трепать! Имя Ефима то небось вслух не называли, все его колдуном кликали всегда, да и ясно было, что за колдун. А вот про Фёдора чего бы только не надумали. Да только будто невидимы они были, шли себе мимо. Никто не косился, не шептался.

Вот и дошли до леса. Не бывал доселе парень в ночной чащобе, даже в детстве. Мать всегда строго следила за тем, чтобы пришёл Федя домой вовремя, чуть небо над горизонтом заалеет – бросала все дела, бежала искать сынка. Уже даже смеялись с того сорванцы-товарищи по играм, а Фёдор на мать обижался – не имел он привычки проказничать, не слушаться, не надо было за ним следить так пристально. Коль сказано на закате дома быть – так и будет. Но всё мать боялась, что русалки сынка утащат, что водяной на дно утянет, упырь кладбищенский поманит и под земляную перину закопает. Частенько шептала перед сном сыну страсти на ушко, чтоб знал, что мир вокруг полон недругов роду человеческому. Оттого покорно шёл мальчик на материн зов, прощался с товарищами да провожал вечернюю зарю, стоя на крыльце. Сам он считал, что пока русалку воочию не увидит, упыря не испугается, так и нет их на белом свете. Но мать уваживал, слушался.

И, как назло, уродился у Домны второй сынок Проша, который и по болотам без спросу горазд поскакать, и русалок пойдёт на Русальной неделе высматривать. Или вот, к колдуну деревенскому ввечеру гостевать ходит! Ещё и подарочек от него принял, рад был как! И не выпустишь теперь такой подарок колдовской из руки, ведёт он тебя по лесным чащобам лишь вперёд.

Опустился лес на Фёдора тёмной непроглядной периной, обволок обилием запахов предночных. Днём лес чем пахнет? Разогретой корой терпкой, разнотравьем пряным, цветами медовыми. Воздух живой, подвижный, крылья птиц шевелят его где-то высоко в кронах, оттого и поют кроны, пляшут, размахивая листьями и ветками. А вот ночью лес пахнет стыло, влажно. Горчит разнотравье, застревает в горле мшистым влажным холодком. Спят цветы – нет сладости в воздухе, дремлют птахи – не тревожат крыльями деревьев. Но шевелятся сучья и ветви, не ветром шевелимы, не птахами… Тихо, только филины ухают далеко да шелестит кто-то рядом с тропой, бредёт шагом нетвёрдым. Невидим, да слышим. Зверь лесной? Человек нехороший?

Свернули с дороги, пошли по бездорожью, папоротником заросшему. Идёт Фёдор, а сам думает: «Упаду ведь, брёвна лежат на пути, ямы да норы звериные под ногами». Но ступали ноги ровнёхонько, не попадались под ступни ни ветви палые, ни ямы глубокие. Твердо шёл Фёдор, сам так по ночному лесу никогда бы не смог пробраться. Уже давно упал бы, кости все переломал.

Только взгляд привык было к темноте, стали в ней вырисовываться отчётливо стволы дубов вековых, елей иссиня-чёрных, мохнатых. Засерел купол неба с тусклыми далёкими звёздочками, разрезанный ветвями, и вдруг просветлело, забрезжило впереди. Но не солнечным, тёплым лучиком, радостным, безопасным. А зеленью мертвяцкой, неживым светом, холодным.

Ноги вынесли на поляну, где сосны с елями стояли кругом, а посреди поляны – выворотень. Сосны, одинаковые стражи в остроконечных шлемах, несли дозор, лишь одна лежала, чернея грузным телом в синеватой низкой траве. Торчат корни неживые, на них гнилушки светятся зеленовато, мертвенно. Освещают землю под выворотнем, но не тёмная она, а алая, будто кровью пропитанная. Верят местные, что где такой выворотень лежит, там леший свадьбу справлял, нечисть там плясала-гуляла. Обходят все такие мёртвые деревья, не берут на растопку, не собирают грибы да ягоды на полянах возле.

Пусть и был одурманен Фёдор, да припомнился ему случай, о котором долго соседи судачили. Притащил как-то из леса мужик дровишки, сложил в поленницу. Жена всё допытывалась – где взял. Уж слишком много, всю поленницу забил, долго пилил, умаялся. А он и говорит: «Да с выворотня, что на поляне большой, у реки. Не брал никто его, все мимо проходят. А чего такому дереву хорошему пропадать?» Жена чуть не взвыла, умоляла, чтоб унёс деревяшки обратно да подношение оставил на поляне. Говорит, вот тебе сливки, пирог – отнеси всё обратно, извинись перед лешим. А тот ни в какую – глупости это всё, просто дерево. А что не брал никто – так большое слишком, ещё попробуй распили его да доволоки. А он вот справился. Запретила жена топить теми дровами, да только муж ослушался, баню затеял. Не пустила баба детей, сказала, ничего, грязными посидим, в речке помоемся, а в баню с тобой не пойдём. Опасно это, тёмное дерево, нечистое. Но только смеялся мужик, подшучивал.