Страница 9 из 18
Часть вторая, в которой другие заинтересованные лица, в частности, некий Бак Макгиннис и его конкурент по бизнесу, Ловкач Сэм Фишер, имеют собственные виды на будущее Золотца. О том, как в школе для юных джентльменов настали тревожные времена, а так же о хитроумных планах, ночных облавах и вторжениях похитителей. О путешествиях, что заканчиваются встречей влюбленных. Всё это в изложении мистера Питера Бёрнса, праздного джентльмена, который жертвует праздностью во имя благого дела. Рассказывает П
Глава 1
Я твердо убежден в том, что после наступления совершеннолетия мужчине не должно бодрствовать в четыре утра. Это час размышлений о жизни. В двадцать лет, когда жизнь – сплошное будущее, подобным размышлениям можно предаваться безнаказанно. Но в тридцать жизнь становится неприятной смесью былого и грядущего, и задумываться о ней можно лишь когда солнце уже высоко в небе, а мир полон тепла и оптимизма.
Этот закон я изобрел, вернувшись в свою квартиру после бала у Флетчеров. Когда я входил, только-только начало светать. Воздух словно бы застыл и уплотнился от неповторимой пустынности зимнего лондонского утра. Дома выглядели мертвыми и необитаемыми. Мимо прогрохотала телега. Грязный черный кот, крадущийся перебежками через серую мостовую, добавил еще больше уныния этой безрадостной картине.
Меня пробил озноб. Я устал и проголодался, а после бурных ночных событий наступило эмоциональное похмелье.
Итак, я помолвлен. Час тому назад я сделал предложение Синтии Драссилис. Признаться откровенно, для меня самого это стало большой неожиданностью. Зачем я это сделал? Люблю ли я ее? Так трудно понять любовь ли это, и, должно быть, сама попытка подобного анализа уже является ответом на вопрос. Пять лет назад, когда я любил Одри Блейк, я не знал ни малейших сомнений. Я проживал день за днем в своеобразном беззаботном трансе, довольный уже там, что абсолютно счастлив, и не подвергал свое счастье критическому разбору. Но тогда я был на пять лет моложе, а Одри… ну, это Одри.
Придется рассказать, кто такая Одри, потому что без этого никак не получится объяснить Синтию.
Когда я впервые встретил Одри Блейк, у меня не было иллюзий относительно собственного характера. Природа сотворила меня самовлюбленной свиньей, а обстоятельства моей жизни сговорились довершить начатое. Я обожал комфорт и мог позволить себе любые излишества. С тех пор, как я достиг совершеннолетия и освободил опекунов от заботы о моем состоянии, я закутался в удовольствия, как в роскошный халат. Я погряз в пучине эгоизма. Если между двадцать первым и двадцать пятым днями рождения меня когда-нибудь посещала хоть одна бескорыстная мысль, если в этот период мне довелось совершить хоть один альтруистический поступок, это совершенно выветрилось из моей памяти.
В разгар этой поры я и обручился с Одри. Теперь, когда я лучше понимаю ее и могу беспристрастно оценить Питера Бёрнса тех прежних дней, я в состоянии осознать невыносимую наглость своего поведения. Я по-настоящему любил ее – на свой лад. И каким, должно быть, оскорблением, была для нее эта снисходительно-самоуверенная любовь. Я корчил из себя короля Кофетуа из баллады, и разве что не говорил напрямую: «Корону нищенке я дам и возведу на трон». Впрочем, это и так проявлялось в тысяче мелочей. Одри была дочерью беспутного, взбалмошного художника, с которым я познакомился в одном богемном кабачке. Он перебивался случайными заработками – порой писал картины на заказ, порой иллюстрировал журнальные статьи, но в основном кормился за счет рекламы. Производитель патентованной детской смеси, не удовольствовавшись голословным заявлением «Малютка от нее в восторге!» – счел нужным донести сей факт до публики посредством изобразительного искусства, и мистер Блейк получил подряд на серию рисунков на эту тему. С тех пор шедевры, вышедшие из-под его кисти, регулярно украшали последние страницы популярных журналов.
Конечно, на жизнь можно зарабатывать и таким способом, но тогда поневоле вопьешься как клещ в богатого жениха своей дочери. И мистер Блейк впился в меня. Это стало едва ли не последним действием в его бренной жизни. Заставив (как я теперь подозреваю) Одри принять мое предложение, спустя неделю он умер от пневмонии. Его кончина имела ряд последствий. Во-первых, пришлось отложить свадьбу. Во-вторых, потеря единственного кормильца в семье Одри окончательно укрепила меня на позициях короля Кофетуа. И, наконец, сама Одри впервые в жизни обрела свободу, в том числе и в вопросе выбора мужа. Последний аспект я как-то не удосужился принять во внимание, но его очень быстро довели до моего сведения. Как-то вечером, когда я попивал кофе в клубе, размышляя о том, как прекрасна жизнь в этом лучшем из миров, мне подали письмо.
Оно было написано кратко и по существу, и уведомляло, что сегодня утром Одри вышла замуж.
Слова, что этот момент стал поворотным в моей жизни, даже близко не передают чувства, которые я испытывал тогда. Он попросту взорвал мою жизнь. В каком-то смысле он меня убил. Человек, которым я был, умер той же ночью, и, полагаю, мало кто оплакивал этого субъекта. Не знаю, что можно сказать обо мне теперешнем, но с тем благодушным прожигателем жизни я, слава богу, уже не имею ничего общего.
А тогда я сидел, скомкав письмо в кулаке и бессмысленно уставившись в пространство. Мой уютный свинский хлев был разрушен и я остался лицом к лицу с непреложным фактом: даже в лучшем из миров не все можно купить за деньги. Я помню, как ко мне подсел прославленный клубный зануда, от которого я не раз спасался бегством. Росточком он был невелик, но обладал на редкость пронзительным голосом – не хочешь, да услышишь. Он говорил, говорил и говорил. Как же я его ненавидел, сидя напротив и пытаясь вычленить хоть одну осмысленную фразу из бесконечного потока слов. Теперь-то я понимаю: он поневоле спас меня от того, что я мог сотворить с собой. Я был ранен и истекал кровью. Я изо всех сил пытался постичь непостижимое. Ровную привязанность Одри я неизменно принимал как должное. Она была естественным дополнением в моей системе житейского благополучия. Я хотел ее, я ее выбрал и был вполне ею доволен, всё шло хорошо. А теперь мне нужно было смириться с невероятным фактом, что я ее потерял.
Письмо Одри стало зеркалом, в котором я увидел самого себя. Оно было немногословным, но я все понял. Мое самодовольство разбилось вдребезги – и обнажилось чувство куда более глубокое. Внезапно я понял, что люблю Одри так сильно, что до сих пор не осмеливался признаться в этом даже себе самому.