Страница 10 из 18
А мой клубный знакомец все нудел и нудел. Сейчас я склоняюсь к мысли, что монотонная, безостановочная болтовня соседа по столику для человека, переживающего горькие минуты, куда целебнее, нежели молчаливое сочувствие. До определенного момента пустословие раздражает, почти что сводит с ума, но перейдя некий рубеж, начинает оказывать успокаивающее воздействие. По крайне мере, так случилось со мной. Мало-помалу я начал ощущать, что уже не так остро ненавижу своего визави. Вскоре я стал прислушиваться, а затем и отвечать. Я покинул клуб лишь когда схлынул первый приступ безумного отчаяния, в котором я был способен на что угодно. Домой я отправился, чувствуя себя на редкость слабым и беспомощным, но достаточно спокойным, чтобы начать новую жизнь.
Прошло три года, прежде чем я встретил Синтию. Эти годы я провел, скитаясь по разным странам. Наконец, как это обычно и бывает, я вернулся и осел в Лондоне, ведя жизнь, внешне очень похожую на ту, что вел до знакомства с Одри. Мой прежний круг был весьма широк, и я без труда подхватил концы оборванных нитей и восстановил утраченные связи. Завел я и новых друзей, среди них была Синтия Драссилис.
Синтия мне нравилась, и я глубоко ей сострадал. Кажется, в то время, когда мы познакомились, я сопереживал буквально всем и каждому. Так уж повлиял на меня шок от потери Одри. Подобно тому, как самый беспутный негр громче всех стенает и кается на молитвенном собрании, я принимал на себя все грехи этого мира. Я никогда не был способен делать что-то наполовину, или хотя бы соблюдать благопристойную умеренность. Как себялюбец я был последователен и крепок верой в собственное совершенство; теперь же, когда судьба пинками выбила из меня этот порок, я обнаружил, что обладаю почти болезненной эмпатией в отношении чужих невзгод.
Синтию мне было в особенности жаль еще и потому, что я хорошо знал ее мать. Вот к ней я никак не мог проникнуться сочувствием. Миссис Драссилис принадлежала к тому типу людей, к которым я испытываю инстинктивную неприязнь. Вдова, вынужденная жить на средства, которые считает недостаточными, она бросала вызов этому миру, облачившись в броню из сплава жадности и претенциозности. Слоун-сквер и Южный Кенсингтон кишат подобными дамами. Их положение исчерпывающе описано в жалобе Старого Морехода: «Кругом вода, но не испить ни капли, ни глотка». Иными словами, миссис Драссилис со всех сторон была окружена деньгами, но добыть их могла чрезвычайно редко и в ничтожном количестве. Среди ее родни по мужу нашелся бы десяток людей, любой из которых мог бы при желании утроить ее годовой доход без особого ущерба для собственного кошелька. Но они этого не желали. Они не одобряли миссис Драссилис. В их глазах брак достопочтенного Хьюго Драссилиса был мезальянсом – не до такой степени, чтобы превратиться в семейный позор, но достаточно, чтобы знатные родичи Хьюго с холодной вежливостью отнеслись к его жене, а позже с ледяным равнодушием – к его вдове. Старший брат Хьюго, граф Уэстборн, невзлюбил бесспорно красивую, но столь же очевидно второсортную дочь провинциального адвоката, которую Хьюго внезапно представил семье одним летним днем в качестве своей невесты. Удвоив дивиденды от страховки покойного брата и приглашая Синтию в родовое поместье раз в год, пока она была маленькой, граф наивно полагал, что сделал все, что от него можно было ожидать. Однако миссис Драссилис ожидала от него куда большего, и крушение этих надежд испортило ее характер, внешность, а заодно и нарушило покой всех, кому выпало несчастье хоть как-то соприкоснуться с этой особой.
Меня раздражает, когда я слышу, как люди порой называют Синтию черствой. Хотя, видит бог, у нее было вполне достаточно оснований для того, чтобы очерстветь, сам я никогда ее такой не считал. Для меня она всегда была отзывчивым и верным другом. Никакое чувственное влечение к нашей дружбе не примешивалось. Наши умы так идеально дополняли друг друга, что у меня не было ни малейшего желания влюбляться. Я слишком хорошо ее знал, и к этому знанию нечего было прибавить. Ее прямая, бесхитростная натура была как на ладони. Ничего нового в ней уже не могло мне открыться. Отсутствовало то дразнящее любопытство, то желание большего, которое и порождает любовь. Мы достигли границы сердечного согласия, которую никто из нас не хотел переступать.
И все же на балу Флетчеров я попросил Синтию выйти за меня замуж. А она возьми, да и согласись.
Теперь, задним числом, я понимаю, что хотя катализатором послужил мистер Танкервиль Гиффорд, вся полнота ответственности лежит на Одри. Это она пробудила во мне человечность и жертвенность, и тем вечером моими устами говорило, прежде всего, искреннее сочувствие.
Тем не менее, непосредственным виновником, безусловно, был мистер Гиффорд.
Я прибыл на Марлоу-сквер, где проживали Синтия и ее мать, чтобы отвезти обеих дам на бал. Но, как выяснилось, немного опоздал. В гостиной я обнаружил миссис Драссилис – слишком нарядную и чрезмерно румяную – в обществе прилизанного бесцветного молодого человека. Звался он Танкервиль Гиффорд, а близкие друзья, к числу которых я не принадлежал, и борзописцы раздела сплетен в глянцевых еженедельниках, знали его под кличкой «Танки».
Я частенько встречал его в ресторанах. Однажды в «Эмпайре» кто-то даже попытался нас познакомить. Но, поскольку в тот момент мистер Гиффорд был, мягко говоря, нетрезв, боюсь, общение со мной не доставило ему ни малейшего удовольствия. Как и любой, кто вращается в лондонских кругах, я знал всю подноготную этого субъекта. Говоря вкратце, это был самый отвратительный и ничтожный светский прыщ, и я бы изумился, увидев его в приличной гостиной, если бы эта гостиная не принадлежала миссис Драссилис.
Миссис Драссилис представила нас друг другу.
– Кажется, мы уже встречались, – сказал я.
Гиффорд уставился на меня как баран.
– Что-то не припоминаю.
Я не удивился.
И тут вошла Синтия. От меня не укрылось смутное раздражение, скользнувшее по лицу Танки, когда он увидел, до чего она мне рада. Еще никогда не выглядела она так блистательно – высокая, стройная, с манерами герцогини.
Изысканная простота покроя вечернего платья Синтии выгодно контрастировала с вульгарной пышностью туалета ее матушки. А черный цвет чудесным образом подчеркивал ослепительную белизну ее кожи и сияние золотых волос.
– Ты задержался, Питер, – мягко упрекнула она, глядя на часы.
– Знаю. Извини.
– Ну, так будем выдвигаться, что ли? – заерзал Танки.
– Мое такси ждет у подъезда, – сказал я.