Страница 154 из 176
Самоотверженныхъ дѣятелей, отрекавшихся отъ всѣхъ благъ земныхъ ради служенія народу, но проповѣдывавшихъ ему соціалистическіе идеалы, которые Достоевскій не признавалъ народными, онъ обзывалъ за это аристократами. Движеніе 70-хъ годовъ, вопреки всякой очевидности, онъ упорно отказывался признавать демократическимъ. Вотъ что читаемъ въ его письмѣ къ московскимъ студентамъ (отъ 18 апрѣля 1878 года): «…хожденія въ народъ произвели въ народѣ лишь отвращеніе. «Барченки», говоритъ народъ (это названіе я знаю, я гарантирую его вамъ, онъ. такъ назвалъ)…». — Правда, самоотверженнымъ пропагандистамъ и вообще передовой молодежи онъ отдаетъ должное; еще не было у насъ эпохи, «когда бы молодежь… въ большинствѣ своемъ огромномъ была болѣе, какъ теперь, искреннею, болѣе чистою сердцемъ, болѣе жаждущею истины и правды, болѣе готовлю пожертвовать всѣмъ, даже жизнью за правду и за слово правды…». — Но все это пропадаетъ даромъ потому только что молодежь идетъ къ народу съ идеями ему чуждыми. — «Вмѣсто того, чтобы жить его жизнью, молодые люди, ничего о немъ не зная, напротивъ, глубоко презирая его основы, напр., вѣру, идутъ въ народъ
не учиться народу
[83]
[Курсивъ мой.]
, а учить его, свысока учить, съ презрѣніемъ къ къ нему — чисто аристократическая, барская затѣя!» «Барченки», говоритъ народъ, — и правъ. Странное дѣло: всегда и вездѣ, во всемъ мірѣ, демократы бывали за народъ; лишь у насъ, русскій нашъ интеллигентный демократизмъ соединился съ аристократами противъ народа: они идутъ въ народъ, «чтобы сдѣлать ему добро», и презираютъ его всѣ обычаи и его основы. Презрѣніе не ведетъ къ любви!» («Полное собр. соч.», т. I, «Письма», стр. 334).
Здѣсь можно было бы уличить Достоевскаго въ подтасовкѣ понятій и въ игрѣ уловами. Демократы вездѣ и всегда стоили за народъ (въ этомъ и состоитъ демократизмъ), но это не значитъ, что они всегда и вездѣ раздѣляли исторически-сложившееся міросозерцаніе своего народа, и демократъ, возстающій противъ народнаго міросозерцанія и разныхъ обычаевъ и «основъ», отъ этого отнюдь не перестаетъ быть демократомъ. Культъ и идеализація народныхъ понятій, обычаевъ и «основъ» дѣйствительно сочетались» иногда съ демократическими стремленіями; но этимъ сочетаніемъ характеризуется только особый, повсюду извѣстный, видъ демократизма, такъ называемое народничество, и, кажется, нигдѣ такъ не былъ популяренъ и живучъ этотъ романтическій демократизмъ, какъ именно у насъ въ Россіи.
Но такія и всякія иныя подтасовки какихъ не мало найдется въ «Дневникѣ писателя», не должны быть поставлены въ вину самому Достоевскому, котораго несправедливо было бы заподозрѣвать въ неискренности. Это — грѣхъ не его лично, а того фанатическаго націонализма, жертвою котораго онъ сталъ: такой націонализмъ съ психологическою необходимостью ведетъ къ софистикѣ, ко лжи, къ подтасовкамъ, къ человѣконенавистничеству и изувѣрству. Можно любить свою національность и народъ, какъ предполагаемаго ея носителя и лучшаго представителя (что въ сущности невѣрно), но если вы возведете ихъ въ перлъ созданія и увѣруете въ «народныя основы», какъ въ какую-то догму, какое-то откровеніе, то вамъ придется поневолѣ примириться со всевозможными дикостями и несообразностями, какими преисполнены всѣ исторически сложившіяся народныя міросозерцанія. А когда вамъ укажутъ на нихъ, вы, по свойственной всякому фанатически вѣрующему слабости, начнете изворачиваться, подтасовывать и лгать самому себѣ. Мы хотимъ думать, что, если бы Достоевскій прожилъ до конца 80-хъ годовъ, онъ отрекся бы отъ своего націонализма и шовинизма, онъ одумался бы, какъ во-время одумался горячій почитатель его — Влад. Соловьевъ.
Письмо, изъ котораго я привелъ выдержки, было написано Достоевскимъ въ отвѣтъ на обращеніе къ нему группы московскихъ студентовъ, желавшихъ услышать его авторитетный отзывъ о возмутительномъ фактѣ избіенія студентовъ московскими мясниками. И вотъ Достоевскій утверждаетъ, что эти мясники — вовсе не чернь, какъ говорила либеральная печать, а
подлинный народъ
, и что избіеніе было выраженіемъ
народнаго протеста
. Самую форму этого «протеста» онъ, конечно, не одобряетъ («ибо кулаками никогда ничего не докажешь»)
[84]
[Укажу мимоходомъ, что для христіанина, какимъ считалъ себя Достоевскій, это мотивъ недостаточный; недостаточенъ онъ и для всякаго гуманнаго человѣка.]
, но однако признаетъ ее въ порядкѣ вещей («такъ бывало всегда и вездѣ, во всемъ мірѣ, у народа»). По существу же народъ правъ въ гнѣвѣ своемъ. Онъ уже начинаетъ сознавать всю ложь и все отщепенство русскаго образованнаго общества, которое насквозь прогнило. Передовая молодежь — это дѣти того же прогнившаго общества; она заражена все тѣмъ же пагубнымъ «европеизмомъ». Правда, передовая молодежь сама отворачивается отъ «общества» и обращается къ народу (этому Достоевскій вполнѣ сочувствуетъ), но молодежь дѣлаетъ непоправимую ошибку тѣмъ, что проповѣдуетъ народу чуждыя ему понятія. Народъ не можетъ не протестовать противъ этихъ понятій. Молодежь космополитична, народъ націоналенъ: разладъ между ними неизбѣженъ. «А между тѣмъ, — говоритъ Достоевскій, — въ народѣ все наше спасеніе…» «Это длинная тема», замѣчаетъ онъ тутъ же въ скобкахъ, уклоняясь отъ развитія ея…