Страница 5 из 63
Глава 4
Артём
У Лиды была хорошая квартира: высокий потолок, светлые стены, старый паркет, дорогой минимализм без попытки кричать о деньгах. Марина стояла у окна в сером свитере и тёмных джинсах, собранная, бледная, с волосами, убранными в низкий узел. Женщина, которая пыталась выглядеть спокойной, всегда выдаёт себя глазами. Её глаза были слишком внимательными. Она следила не за мной, а за моей реакцией, как человек, который ждёт удар и заранее считает, куда сможет отшатнуться. Меня это взбесило, хотя внешне я лишь снял пальто, повесил его на спинку стула и сел напротив неё за стол. Никаких вступлений, никакой светской дури. У нас давно не тот случай.
— Я уже поднял даты, — сказал я. — Тимуру пять лет и четыре месяца. По срокам он мой.
Марина не отвела взгляд. Хорошо. Ложь в упор — отдельный вид низости, а она хотя бы не стала играть в идиотку.
— Да, — ответила она.
Одно короткое слово. Без истерики, без надрыва, без попытки красиво подать трагедию. И всё же мне показалось, что кто-то с размаху ударил меня под рёбра. Иногда правда, которой ты добиваешься, не облегчает ничего. Только делает боль официальной. Я смотрел на неё и думал, что именно сейчас должен почувствовать — ярость, торжество, желание немедленно увидеть ребёнка, потребность схватить её за плечи и вытрясти шесть лет по дням. Чувств было слишком много, и все они мешали друг другу. Поэтому я выбрал одно — контроль.
— Почему ты не сказала?
— Потому что не могла.
— Очень удобный ответ.
— Другого у меня нет.
Я провёл ладонью по подбородку, сдерживая первую нормальную реакцию. Она заключалась в том, чтобы встать, подойти и задать этот вопрос совсем другим тоном. Но тон сейчас не поможет. Мне нужны были не эмоции, а логика. Любая, даже самая больная.
— Давай без общих мест, Марина, — сказал я. — Не “так сложилось”, не “ты бы не понял”, не “мне было тяжело”. Ты забеременела от меня. Родила моего сына. Ни разу за шесть лет не дала мне знать. Почему.
Она опустила глаза на кружку, которую даже не тронула, потом снова подняла их на меня. В её лице не было раскаяния в привычном смысле. Не было и вызова. Была усталость человека, который слишком долго живёт в режиме обороны и уже не уверен, что умеет иначе.
— Ты помнишь наш последний месяц? — спросила она.
— Прекрасно.
— Тогда помни и то, каким ты был. Ты решал всё сам. За нас двоих. За меня. За мою работу. За то, где мне жить, с кем общаться, что безопасно, что нет, где “правильно”, а где “глупо”. Ты не спрашивал — ты оформлял решения в вид заботы. Тогда мне уже нечем было дышать. А потом случилась история с твоим контрактом, с теми людьми, которые начали давить, и я поняла: если скажу о беременности, ты просто закроешь меня где-нибудь в своём доме и назовёшь это защитой.
Я слушал молча. Потому что в этих словах, как ни бесило это признавать, была доля правды. Тогда я действительно был жёстче, прямолинейнее и опаснее для чужих границ. Я строил бизнес, воевал на нескольких фронтах сразу и считал, что если люблю, то имею право выстраивать вокруг любимой женщины бетонную оборону. Многие на моём месте назвали бы это мужским инстинктом. Марина назвала бы клеткой. И в её картине мира я, видимо, выглядел не мужчиной, к которому можно прийти с новой жизнью, а системой подавления, от которой надо спасать и себя, и ребёнка.
— И ты решила не дать мне выбора? — спросил я тихо.
— Я решила выжить. И дать выжить ему.
— От меня?
— От всего, что было вокруг тебя тогда, — отрезала она. — И от тебя тоже. Потому что ты в тот момент не видел границ между “люблю” и “владею”.
Честно? Мне хотелось разбить что-нибудь о стену. Не потому, что её слова были полностью лживы. А потому, что она сейчас одним движением обнуляла всё, что между нами было настоящего. Словно я оказался не человеком, которого она любила, а грубой силой, от которой пришлось спасаться ночным рейсом. Удобная версия. Без нюансов. Без признания, что она сама тогда тоже била наотмашь, молчала, скрывала, провоцировала, исчезала на сутки и возвращалась с лицом женщины, которой уже всё равно. В разрывах никогда не бывает один палач и одна жертва. Бывают двое взрослых, которые не справились. Но сейчас разговор шёл не об этом.
— Ты могла прийти позже, — сказал я. — Через месяц. Через год. Когда вокруг меня всё стихло. Когда, как ты говоришь, стало безопаснее. Но ты не пришла.
Марина сжала губы. Значит, попал.
— А потом уже не знала, как, — произнесла она. — Сначала было страшно. Потом стыдно. Потом поздно. Потом Тимур заболел, потом мы переезжали, потом работа, потом снова проблемы. А потом я привыкла, что нас двое. И решила, что так всем лучше.
Вот оно. Ключевое. “Всем лучше”. Фраза, за которую я готов был душить.
— Никогда больше не говори за меня, как мне лучше, — сказал я. — Это ты поняла?
Она хотела ответить резко, я видел. Но промолчала. И это молчание оказалось громче любой ссоры. Я поднялся, подошёл к окну, остановился спиной к ней и только тогда дал себе секунду на слабость: сжал переносицу, закрыл глаза, выдохнул. Где-то там, на улице, был мой сын. Пять лет жизни, которых у меня не было. Пять лет, где не было первого слова, температуры по ночам, разбитых коленей, смешных вопросов, детских ладоней на моей шее. Всё это прошло мимо. Не абстрактно. Конкретно. По вине женщины, которую я когда-то собирался сделать своей семьёй.
Я повернулся к ней и спросил то, что сейчас было важнее всего остального:
— Он знает обо мне?
Марина покачала головой.
— Нет. Для него ты никто.
Эти слова легли в меня тяжёлым, медленным металлом. Кто угодно, только не это. Не никто. Я смотрел на неё и понимал: если сейчас сорвусь, мы оба скатимся в грязь, из которой потом не выберемся. Поэтому я сказал очень ровно:
— Значит, с сегодняшнего дня это меняется.